Н.К. Рерих: "Путь"

К. Антарова - "Две жизни" (кн.1, фрагмент 12)

Глава 12

 

Буря на море

Не успел я сойти и пяти ступеней, как что-то сильно толкнуло меня в спину, и я неминуемо полетел бы вниз головой с крутой лестницы, если бы мой Верзила не принял меня на руки, как дети ловят мяч, и в один миг не очутился со мною на площадке, поставив меня на ноги.

Я не мог сообразить, что случилось, но увидел, что И. держит младшего турка за плечи, а отец его освобождает его ногу из щели между перилами. Он каким-то образом, нелепо расставляя ноги пошире, чтобы не упасть, поставил ее между перил, зацепился за них и, падая, толкнул меня головой в спину, отчего я полетел вниз.

Как это ни было не подходящим ко времени и месту, но было так комично, молодой турок имел такой несчастный и сконфуженный вид, что я, забыв все «такты» на свете, так и залился смехом. Верзила не смел, очевидно, громко хохотать, но фыркал и давился, что меня еще больше смешило.

Алло, раздалось за моей спиной. Это кто же сыскался на пароходе такой смельчак, чтобы встречать эту дикую качку веселым смехом?

Я узнал голос капитана и увидел его ниже, на следующей площадке в мокром плаще и капюшоне.

Так это вы, юноша, такой герой? Ну, можно быть спокойным, вы будете хорошим моряком, прибавил капитан, подмигивая мне.

Мы спустились вниз, причем я, смеясь, предложил молодому турку идти впереди меня, но он так умоляюще взглянул на меня, что я снова пошел вперед, следом за Верзилой, и поравнялся с капитаном, все еще смеясь.

Герой не я, а вот этот молодец, сказал я капитану, указывая на нашего матроса. И если бы не он, пришлось бы вам меня отправить в лазарет.

Ну, если бы вам пришлось туда отправиться, я бы постарался поместить вас в каюту рядом с прекрасной незнакомкой. Вы имеете слишком большой успех у маленькой дочери, чего доброго, и мать последует ее примеру.

Он улыбался, но улыбались только его губы, а глаза были пристальны, суровы. Я как-то всем существом ощутил, что опасность данного момента очень велика.

Нас внезапно так качнуло, что молодой турок снова чуть не упал. Капитан взглянул на его отца и сказал, что ему надо держать сына под руку, когда достигнем нижней палубы, а свести его с лестницы он даст сейчас провожатого. По его свистку взбежал снизу матрос и, получив приказание капитана, взял за талию молодого турка.

Спускаться было затруднительно, но, к своему удивлению и к большому удовольствию моей няньки матроса-верзилы, я шел все лучше, а турок все так же плохо. Но как только лестницы кончились и он почувствовал, что ступенек больше нет, он сразу окреп и пошел лучше, но все же хромал.

Мы остановились у подножия лестницы, чтобы разделить между собой наше поле действий. Здесь был сущий ад. Ветер выл и свистел; волны дыбились уже огромные. Люди стонали; женщины и дети плакали в панике; лошади в трюме ржали и бились; коровы мычали; блеяли овцы, ничего нельзя было расслышать, все сливалось в какой-то непрерывный вой, гул и грохот.

И. потянул меня за рукав, и мы пошли в женское отделение. Увидев нас, женщины целой кучей бросились к нам, но тотчас же многие покатились обратно, так как пароход взмыл вверх и снова упал вниз, как в пропасть. И. подходил по очереди к наиболее страдавшим; я набирал указываемые капли, он вместе с матросом приподымал головы страдавших, я же вливал им в рот лекарство.

Зловоние здесь стояло такое, что, если бы не ветер, я вряд ли мог бы его вынести.

Постепенно мы обошли всех, и люди стали затихать, даже засыпали. Два матроса с горячей водой, со щетками и тряпками навели в помещении чистоту.

Мы вышли из женского отделения и пошли помогать туркам, работа которых была еще сделана только наполовину, так как мужчин было гораздо больше. Несколько человек были совсем здоровы и вызвались нам помогать. Вскоре и здесь успокоились стоны и проклятия, люди и здесь стали засыпать.

И. передал двум конюхам несколько пучков какой-то сухой травы и велел ее привязать в нескольких местах в трюме, объяснив, что она произведет на животных такое же успокаивающее действие, как лекарство на людей.

Турки остались на палубе, а мы спустились с конюхами в трюм, где И. сам указал, в каких местах привязать пучки травы.

Возвратившись на палубу, И. предложил и здоровым людям принять наше лекарство, говоря им, что несколько часов сна подкрепят их и дадут возможность быть большою помощью бессильным спутникам, когда начнется буря.

Буря? Да разве это еще не буря?! послышались возгласы.

Нет, это еще не буря, а только легкая тряска, раздался внезапно возле нас голос капитана. Поэтому примите лекарство и поспите пока, если вы истинно отважные мужчины. Каждая сильная рука и храброе сердце будут нужны, когда разразится буря.

Неожиданное появление капитана и его сильный, звенящий голос оказали влияние на помогавших нам храбрецов. Все молча открывали рты, и мы им вливали наши чудо-капли.

Капитан спросил И., сколько часов длится успокоительное действие его капель, и И. ответил, что не менее шести часов будут люди спокойны. Капитан вынул часы, нажал пружину, и часы звонко отсчитали двенадцать.

Буря начнется часа через два-три самое большое. Я решил перевести часть пассажиров третьего класса в гостиные второго класса, а весь четвертый класс в третий, сказал нам капитан. Сейчас кончится переход пассажиров третьего класса, и надо будет женщин, детей и наиболее слабых мужчин четвертого класса поместить в каюты третьего, а остальных устроить на полу в коридоре третьего класса на тюфяках. Я пришлю сюда часть команды, вы же, пожалуйста, не уходите, пока все отсюда не перейдут в третий класс. Быть может, кому-либо вам придется помочь еще раз.

И он так же быстро исчез, как неожиданно появился. Он был везде; забегал все время на капитанский мостик, где стоял старший помощник, давая всюду распоряжения и успевая лично обследовать каждый угол парохода, он всех ободрял и успокаивал, для всех у него было доброе слово.

Вскоре пришли несколько матросов и офицер, разбудили женщин и предложили им перебраться в каюты третьего класса вместе с детьми. Не обошлось дело без криков и истерических воплей; но все же вскоре все женщины и дети были размещены, и осталось еще несколько свободных кают для больных и слабых мужчин.

Мы пошли вместе с командой будить мужчин. Здесь дело пошло лучше; все сразу поняли опасность и быстро перебрались в третий класс, выделив сами наиболее слабых для размещения по каютам.

В женских каютах снова заплакали дети; пришлось им дать повторный прием, причем И. пристально вглядывался в их лица, прислушивался к дыханию и только тогда давал новое лекарство, когда в этом была насущная необходимость. Около некоторых стариков-рабочих И. останавливался особенно долго и давал им еще какие-то конфеты, засовывая им уже дремавшим их в рот.

Мы прошли к пассажирам третьего класса, переведенным в гостиные второго класса, и покинули их только тогда, когда дали лекарство и здесь всем его пассажирам. Здесь тоже царила паника, плакали дети и стонали даже мужчины. Но помощь И. скоро всех успокоила. Мы хотели остаться здесь же на дежурство, но посол от капитана просил И. и меня подняться в первый класс, где умирала какая-то девушка.

Мы оставили турок внизу и поднялись за нашим матросом в первый класс. Со всех сторон к нам неслись вопли, бегали горничные и лакеи и, пожалуй, картина человеческих страданий была здесь много отвратительнее, так как противные выкрики, где звучали нотки требовательности, злобы и эгоизма, выливались в ругательства и дурное обращение с судовой прислугой, уже сбившейся с ног.

Нас привели в каюту, где мать с растрепанными длинными волосами стояла на коленях у изголовья дочери, которая была в глубоком обмороке. Сама мать уже ничего не соображала, рыдая и выкрикивая какие-то итальянские слова, она терзала свои волосы и ломала руки. И. с помощью матроса поднял ее с пола, уложил на диван и велел мне дать ей пять капель, указав пузырек. А сам наклонился над девушкой, которую судовой врач не мог привести в чувство уже более часа.

Как только я дал матери лекарство, она заснула мгновенно, и я подошел к И.

Случай тяжелый, Левушка, сказал И.

В эту минуту нас так шатнуло, что я еле успел схватиться за поручень у стены, а И. одной рукой удержал катившуюся с дивана девушку, другой схватился за Верзилу.

Надо поскорей привести ее в чувство, забежать в лазарет и спешить на помощь капитану, — сказал мне И. — Подними девушку и держи сидя, — обратился он к матросу. — А ты, Левушка, капни ей в рот пять капель из темного пузырька, когда я открою ей рот. Приготовь капли, чтобы мгновенно их влить.

И. достал из своей аптечки какие-то остро пахнущие капли и пустил девушке по одной капле в каждую ноздрю. Через минуту девушка сильно чихнула. И. ловко открыл ей рот, а я влил ей свои капли с помощью матроса, которому пришлось упереться коленом в диван и держать меня за талию, иначе я бы полетел на спину от нового толчка, а девушка упала бы на диван.

— Теперь здесь все будет благополучно, поспешим в лазарет, — шепнул мне И.

Мы поручили вошедшему доктору его пациентов; он был очень удивлен, что девушка спит и ровно, мирно дышит. Но И. так спешил, что даже не дослушал фразы врача.

Кратчайшим путем, по какой-то винтовой лестнице, мы быстро добрались до лазаретных палат, где тоже были стоны и слезы. Но мы, ни на что не обращая внимания, почти вбежали в палату № 1А. Там бедная мать не знала, что ей делать с двумя рыдавшими детьми, и готова была сама заплакать в творившемся вокруг нее аду. Каждый винт на пароходе скрипел и визжал на свой лад; весь пароход дрожал и трясся, как будто бы был из тонкого листового железа; а люди чувствовали себя то вверх ногами, то переваливались с боку на бок, издавая протяжные стоны, которые, сливаясь с воем ветра, казались завыванием нечистых сил.

Почти мгновенно мы влили детям капли. И. дал матери какую-то пилюлю и просил ее быть бодрой, говоря, что все будет хорошо, но надо посылать капитану бодрую энергию, чтобы крепить его силы в борьбе, а не лить слезы и унывать, что это только разбивает всякую энергию. Женщина так моляще взглянула на И., что он пожал ей руку и сказал:

— Мужайтесь. Мать должна быть примером детям. Ложитесь подле них и спите.

Мы снова кратчайшим путем помчались на палубу к капитану на его мостик. Надо признаться, что И. держал меня под руку, а матрос буквально подталкивал меня сзади, и только таким способом я мог карабкаться по лестницам и переходам. Если бы не было этой двойной помощи, я бы десять раз полетел вниз головой и, наверное, убился бы насмерть. Когда мы вышли на палубу, то попали прямо в ад. Сверкали молнии, грохотавший гром сливался с воем и свистом ветра, точно непрерывная канонада. Молнии сразу ослепили нас, и мы должны были остановиться, так как было трудно даже дышать в ледяной атмосфере бури.

Мы добрались до капитанского мостика с огромным трудом. Я не успел даже опомниться, как меня обдало с ног до головы холодной водой и даже глаза я должен был закрыть. Я отряхивался, как пес, протирая глаза руками, и открыл их с большим усилием, но все же в сменяющихся огнях молний и тьме ничего не видел.

Я чувствовал, что меня тащат сильные руки, и пошел, если только можно назвать словом «пошел» то, что проделывали мои ноги и тело. Я подымал ногу, чтобы поставить ее на пол, а сам валился на свою няньку-матроса, с ногой, повисшей в воздухе. То я валился назад и слышал крик И.: «Пригнись!» Не успевал нагнуться, как снова валился на бок. Эти несколько десятков шагов, которые необходимо было пройти до капитанского мостика, показались мне долгими, как дорога к несбыточному счастью.

Но вот я услышал, что матрос-верзила что-то крикнул, рванул меня вперед; со своей стороны И. тащил тоже изо всех сил мое беспомощно балансирующее тело, — и в одно мгновение мы очутились возле капитана и его помощников у руля. А в следующий момент мы оказались мокрыми, прижатыми к стенкам капитанской будки, но спасенными и не смытыми чудовищной волной.

То же, что произошло в следующий за тем момент, не поддается никакому описанию. Водяная стена обрушилась на пароход, так ударив по капитанской будке, что она вся задрожала, а И. и матрос бросились к рулевому колесу, которое капитан и помощники не могли уже удержать втроем.

Левушка, — кричал И., — скорее из зеленой коробочки Флорентийца пилюли всем, капитану первому!

Я был прижат в угол будки таким сильным ветром, дувшим в ноги, что стоял очень устойчиво. Это помогло мне легко достать коробочку, но я понимал, что, если снова ударит волна, я не устою на ногах. Я собрал все свои силы, в уме моем мелькнула фигура Флорентийца, о котором я неустанно думал все время. Сердце мое вдруг забилось от радости, и так близок был ко мне в эту минуту мой друг, что я точно увидел его рядом с собой. Положительно, если бы я спал, то был бы уверен, что вижу его во сне так ясно нарисовало мне воображение фигуру в белом моего дорогого покровителя Флорентийца.

Я почувствовал прилив таких сил, как будто бы этот обаятельный друг был и в самом деле возле меня. Я легко вынул пилюли, мне стало весело, и я, смеясь, наклонился к капитану. Тот даже рот раскрыл от удивления, увидев меня смеющимся в такой миг ужасной опасности, чем я немедленно и воспользовался, сунув ему пилюлю в рот.

Точно дивная рука Флорентийца помогла мне я забыл о толчках, дрожании судна, ударах волн, забыл о смерти, несущейся в каждом новом порыве волн, я всем дал пилюли и последним проглотил пилюлю сам. Глаза привыкли, вокруг стало точно светлее. Но различить, где кончалась вода, где начиналось небо, не было возможности.

Теперь все мужчины держали руки на колесе руля. Мне все еще казалось, что я вижу высокую белую фигуру Флорентийца, теперь стоящей рядом с И. Он как бы держал свои руки на его руках. Да и команда капитана, казалось мне, шла под диктовку И. Мы плыли, вернее ухали вниз и взлетали на горы довольно долго. Все молчали, борясь с грозящей смертью.

Еще один такой крен, и пароход ляжет, чтобы уже не встать, прокричал капитан.

Не знаю, что меня разбирало, должно быть пилюля так раззадорила меня, что я прокричал в самое ухо капитану:

Не ляжет, ни за что не ляжет, выйдем невредимы.

Он только повел плечами, и жест этот я перевел как снисхождение к моему мальчишескому непониманию грозящей смерти. Между тем становилось светлее. Теперь я мог уже рассмотреть тот живой водяной ад, в котором мы плыли, если можно назвать этим словом ужас уханья в пропасть и взмывания на горы, которые мы проделывали.

Море представляло из себя белую кипящую массу. Временами вздымались высоченные зеленые стены воды с белыми гребнями, точно грозя нас залить сразу со всех сторон и похоронить в пропасти. Но резкая команда капитана и искусные руки людей резали водяные стены, и мы ухали вниз, чтобы благополучно выскочить снова вверх.

Но вот я заметил, что капитан вобрал голову в плечи, крикнул что-то И. и налег всем корпусом на колесо. Мне почудилась снова высокая белая фигура Флорентийца, коснувшаяся рук И., который двинул колесо так, как хотел капитан и чего он сам не мог добиться от своих помощников. И вот пароход послушно повернулся носом вправо. Сердце у меня упало. На нас шла высочайшая гора воды, на верху которой кружился водяной столб, высотой, казалось, подпиравший небо.

Если бы вся эта гора ударила нам в борт, судно неминуемо опрокинулось бы. Благодаря ловкому маневру пароход прорезал брюхо водяной горы, и вся тяжесть ее обрушилась на кормовую часть парохода. Раздался грохот, точно выпалили из пушек, судно вздрогнуло, нос задрался вверх, точно на качелях, но через минуту мы снова шли в пене клокотавшего моря, где волны были ужасны, заливали палубу, но не грозили разбить нас.

Опомнившись, я стал искать глазами, не увижу ли своего дивного друга Флорентийца, но понял, что то был мираж, мираж моей любви к нему. Я так был полон мыслей о своем дивном друге, так верил в его помощь, что он померещился мне даже здесь.

Мы спасены, сказал капитан. Мы вышли из полосы урагана. Качка будет еще долго, но теперь смертельной опасности уже нет.

Он предложил нам с И. пойти в каюту отдохнуть. Но И. ответил, что мы устали меньше него и останемся с ним, пока не выйдем окончательно из опасности. А сейчас предлагаем ему отпустить старшего помощника, наиболее усталого, и вызвать кого-либо другого наверх.

Капитан послал вниз старшего помощника узнать, как себя чувствуют пассажиры внутри, и велел ему смениться с кем-либо из дежурных помощников на два часа, а ответ о состоянии судна внутри пусть принесет тот, кто его сменит.

Не знаю, много ли прошло времени. Становилось все светлее; буря была почти так же сильна, но мне казалось, что лицо капитана просветлело. Он был измучен, глаза ввалились, лицо было бледно до синевы, но суровости в нем уже не было.

И. посмотрел на меня и крикнул мне дать всем по пилюле из черной коробочки Али. Я думал, что качка уж не так сильна, отделился от угла, где все время стоял, и непременно упал бы, если бы И. меня не поддержал.

Я очень удивился. Несколько часов назад я так легко оделил всех лекарством в разгар урагана, а теперь без помощи И. не смог этого сделать, хотя было гораздо тише. С большим трудом я подал всем пилюли из коробочки Али, с не меньшим затруднением проглотил ее сам и едва вернулся на прежнее место.

Теперь я увидел, что в углу был откидной стул. Я опустил сиденье и сел в полном недоумении, почему же в разгар бури, когда мне мерещился Флорентиец, я мог двигаться легко, а теперь не могу сделать шага, да и сижу с трудом, держась крепко за поручни.

Неужели же одна мысль о дорогом друге, которого я всю ночь звал всем сердцем на помощь, помогла мне так сосредоточить волю? Я вспомнил, какое чувство радости наполнило меня; как я сознавал себя сильным; как смеялся, давая капитану пилюли, а вот теперь рассеялся и стал обычным «Левуш-кой лови ворон».

Я смотрел на небо, и мне показалось, что оно уже не так серо, и между белым кипящим морем и серым небом была теперь большая разница в окраске. Ветер уже не выл сплошь; свист и грохот его были слышны изредка, как выстрелы из орудия; и люди, стоявшие у руля, перекидывались словами, не напрягая голосов до крика.

Послышались грузные шаги, и перед нами выросли две фигуры в плащах и кожаных высоких сапогах. Это оказались младший помощник и матрос, посланные старшим помощником на смену самому себе и нашему Верзиле.

Наш Верзила так хорошо себя чувствовал, а внизу так был нужен каждый человек, что капитан передал свое место новому командиру, взял с собой только что поднявшегося матроса и, сказав, что вернется вскоре, ушел вниз. Он предлагал и мне пойти с ним, назвав меня храбрецом и героем, но я хорошо знал, как я героичен, когда предоставлен самому себе, и решительно отказался.

Тем более я хотел остаться наверху, что вспомнил спертый отвратительный воздух во время бури внутри парохода. Да и картина моря так менялась, что оторваться от нее было жаль.

Правда, было все еще очень холодно. И если бы, садясь на пароход, мы не жарились на солнце, я не поверил бы, что мы едем по южному морю.

Вокруг становилось совсем светло, ветер разорвал черные тучи, и кое-где уже проглядывали клочья голубого неба. Качка заметно слабела; иногда ветер почти стихал и слышался только шум моря, которое превратилось в совершенно черное с яркими белыми хребтами на высоких волнах.

Теперь управлять рулем было сравнительно легко. И. подошел ко мне и сказал, что, как только капитан вернется, мы сойдем вниз, выполним еще раз свою миссию братьев милосердия и тоже пойдем спать. Он предложил мне пойти на кормовую часть палубы и посмотреть на тот ад, из которого мы сейчас вышли. Верзила хотел было двинуться с нами, но И. сказал ему, что мы только пройдемся по палубе и вернемся обратно сюда; а когда будем уходить вниз, возьмем его с собою.

Качка была еще сильная, иногда налетала волна с ревом, но для нашего громадины-парохода она уже не представляла никакой опасности. Все же идти по палубе мне было трудно, и я удивился И., как он легко все делал. За что бы он ни взялся, думалось мне, все он делает отлично.

Я представил себе его ни с того ни с сего за портняжным делом, и так это было смешно и глупо, что я залился смехом.

И. поглядел на меня не без удивления и сказал, что второй раз я выражал свой героизм смехом.

Нет, не героизм заставил меня сейчас смеяться, ответил я, а только моя глупость. Я вдруг представил себе вас портным и решил, что и в этой роли вы были бы совершенны. Но это сопоставление вас с иглой и ниткой в руках так комично, что я не могу не хохотать, ответил я, все смеясь.

Мы подошли к корме, и мой смех сразу оборвался и застыл. Я даже почувствовал, как у меня губы остались полуоткрытыми.

Море было точно разрезано ножом на две неравные части. Сравнительно небольшое пространство, по которому мы двигались, было черно, в белой пене, но не представляло страшной картины. За этой черной полосой начинались высочайшие водяные горы; стены зеленой воды с белыми хребтами, налетавшие друг на друга, точно великаны в схватке; постояв мгновение в смертном объятии, они валились в пропасть, откуда на смену им вылетали новые водяные горы-чудища.

Неужели мы вышли из этого ада? спросил я. Неужели из этих волн мы могли выйти живыми?

Я страстно хотел спросить И., думал ли он о Флорентийце в самую страшную минуту нашей ночи, но мне было стыдно признаться в своем детстве, игре своей фантазии, принявшей мысленный облик друга, спасшего мне несколько раз жизнь в это короткое время, за истинное видение. Я взывал и сейчас всем сердцем к нему и думал о нем больше, чем о брате и даже о самом себе.

И. стоял молча. На его лице было такое безмятежное спокойствие, такая глубокая чистота и радость светились в нем, что я невольно спросил его, о чем он думает.

Я благословляю жизнь, мой мальчик, даровавшую нам возможность еще раз сегодня дышать, любить, творить и служить людям всем напряжением своих сил, всей высотой чести. Благослови и ты свой новый день. Осознай глубоко, что ночью мы могли погибнуть, если бы нас не спасли милосердие жизни и самоотверженный героизм людей. Вдумайся, что этот день это уже новая твоя жизнь. Новая потому, что ты мог бы сегодня уже не стоять здесь. Привыкни встречать каждый расцветающий день, как день новой жизни, где только ты, ты один делаешь запись на чистом, новом листе твоего дня. В течение ночи ты ни разу не испытал страха, ты думал о людях, жизнь и здоровье которых были в опасности. Ты забыл о себе для них.

О, как вы ошибаетесь, Лоллион, воскликнул я, назвав его в первый раз этим ласкательным именем. Я действительно не думал ни о себе, ни об опасности. Но опасность я понял только сейчас, когда смотрю на этот ужас позади нас, на эту полосу урагана, из которой мы спаслись. О людях я не думал, я думал о Флорентийце, о том, как бы он отнесся к моим поступкам, если бы он был рядом со мной. Я старался поступать так, точно он держал меня за руку. И так полон я был мыслями о нем, что он даже пригрезился мне в минуту обрушившегося на нас страшного вала. Я точно увидел его, ощутил его помощь, и потому так радостно смеялся, чем удивил капитана и вас, вероятно. Поэтому не думайте обо мне лучше, чем я на самом деле поступал.

Твой смех меня не удивил, как и твоя радость и бодрость ночью. Я понял, что ты видишь перед собой образ Флорентийца, и понял, как велики твои привязанность и верность ему. Я думаю, что, если верность твоя ему не поколеблется, ты в жизни пройдешь далеко за ним. И когда-нибудь станешь сам такой же помощью и опорой людям, как он тебе, ответил мне И.

Здесь, на корме, было видно, как бушевала буря и сейчас. Шум моря все еще был похож на редкие выстрелы из пушек, и говорить приходилось очень громко, пригибаясь к уху.

От страшной линии урагана мы уходили все дальше; и теперь зрелище ужасное и вблизи было невероятно страшно издали.

Если бы художник стоял рядом с нами и изобразил на картине такую необычайную картину моря точно искусственно разделенного на черные, грозные, но не чрезмерно опасные волны и, за ними, на волны зеленые горы, несущие смерть, каждый смотрящий картину непременно вынес бы впечатление, что художник бредил и вылил на полотно бред своей больной души.

Трудно было оторваться от этого грозного зрелища. Молнии и ливень прекратились и в полосе урагана, но небо было еще черным и очень странно поражали лоскутья синего бархата, мелькавшие кое-где на черном фоне туч.

Сзади нас раздался голос капитана, шагов которого мы не слыхали.

Двадцать лет плаваю, говорил он, объездил все океаны, видел бурь немало, бурь тропических. Но ничего подобного сегодняшней ночи не переживал, и никогда смерчей в таком объеме и силе не приходилось испытывать. Смотрите, смотрите! вдруг громко закричал он, повернувшись налево и указывая нам направление рукой.

На громаднейшей водяной горе стояло два белых, кипящих столба воды, вершины которых уходили в небо.

Капитан бросился к рулевой будке, я хотел бежать за ним, но И. удержал меня, сказав, что, несомненно, этот смерч отразится на нас, но он уже идет мимо нас и смертью нам не грозит. Присутствие капитана на мостике необходимо, но в нашей помощи уже нужды нет.

Смерч несся действительно мимо нас, но вдруг я увидел, как из верхушки водяной стены с правой стороны стала возвышаться, вертясь колесом, струя воды, и через минуту вырос и на ней высочайший водяной столб. Он понесся навстречу мчавшимся двум левым столбам, и вдруг все три столба столкнулись, раздался грохот, как сильнейший удар грома, и на месте их слияния образовалась пропасть.

Вся линия, разделявшая море на две части, разметалась; волны-стены точно ринулись в погоню за нами. Это было так страшно, что я с удивлением смотрел на И., не понимая, почему он не бежит на помощь людям у руля. Но он молча взял меня под руку и повернул лицом вперед. Там я с удивлением увидел очистившееся небо и вдалеке очертания берегов.

Капитан прав, что бросился к рулю. Волны снова будут сильнее бить нас, и подходить к берегам нельзя. Быть может, мы даже минуем первый порт, если на пароходе достаточно угля, воды и запасов, и пойдем дальше. Но смертью нам море сейчас не угрожает, сказал И. Вряд ли такие ураганы повторяются два раза. Но море, по всей вероятности, не менее недели будет бурным.

Я уже начинал чувствовать, что качка снова стала сильнее; море вновь закипало и шумело грознее, и ветер налетал свистящими шквалами. Но до высоты гор волны больше не вздымались.

Мы прошли к капитану, всматривавшемуся в окрестности в подзорную трубу. Он изменял направление пути парохода. Он приказал позвать к себе немедленно старшего офицера с полным отчетом о состоянии запасов провианта, воды и угля в данный момент на пароходе.

Когда явился старший помощник и оказалось, что пароход может плыть еще двое суток, ни в чем не нуждаясь, капитан приказал держать курс снова в открытое море, не заходя в порт.

Мне оставалось только в сотый раз изумляться прозорливости И.

Как ни было волшебно действие подкрепляющих лекарств Али и Флорентийца, все же не только мои силы, но и силы всех приходили к концу. Все проведшие ночь на палубе стали похожи при свете серого дня на привидения. Один И. был бледен, но бодр. Капитан же буквально валился с ног.

Передав команду двум помощникам и штурману, капитан велел матросам получить усиленный рацион и идти спать. Нас он пригласил в свою каюту, где мы застали прекрасно сервированный стол.

Как только я сел в кресло, я почувствовал, что встать у меня нет сил. Я совершенно ничего не помню, что было дальше.

Очнулся я у себя в каюте свежим и бодрым, совершенно забыв обо всем, что было, и не соображая, где я. Я лежал около получаса и постепенно начал соображать и вспоминать все окружающее.

Память вернулась ко мне, вернулись и все ужасы ночи. Теперь солнце сияло. Я встал, оделся в белый костюм, который мне приготовила, очевидно, заботливая рука И., и собрался выйти из каюты поискать его и поблагодарить за внимание и заботы. Я никак не мог связать всех событий в одну линию и понять, как я попал в каюту.

Мне было стыдно, что я так долго спал, а И. уже, вероятно, где-нибудь помогает людям.

В эту минуту открылась дверь, и мой друг, сияя безукоризненным костюмом и свежестью, вошел в каюту. Я так ему обрадовался, как будто бы не видал его целый век, и бросился ему на шею.

Слава Богу, наконец-то ты встал, Левушка, сказал он улыбаясь. Я уже решил применить пожарную кишку, зная твою любовь к волнам.

Оказалось, что я спал более суток. Я никак не мог поверить, все переспрашивал, который же был час, когда я заснул. И. рассказал мне, как ему пришлось перенести меня на руках в каюту и уложить спать голодным.

Есть я сейчас хотел ужасно, но ждать мне не пришлось, так как в дверях появился сияющий Верзила и сказал, что завтрак подан.

Он, улыбаясь во весь рот, смотрел на меня и подал мне записку, таинственно шепнув, что это из лазаретной каюты №1 А, что дала записку красивая дама и очень просила зайти к ней.

Я очень смутился. Это была первая записка от женщины, которую мне таинственно передавали. Я прекрасно знал, что в записке этой не может быть ничего такого, чего бы я не мог прочесть первому встречному, не только И. И я злился на свою неопытность, на свое неумение владеть собой и вести себя так, как должен вести себя воспитанный человек, а не краснеть как мальчишка.

Снова маленькое словечко «такт», которое буря выбила было из моей головы, мелькнуло в моем сознании. Я вздохнул и приветствовал его, как далекую и недостижимую мечту.

Глупая рожа матроса, почесывавшего свой подбородок и лукаво поглядывавшего на меня, была довольно комична. Казалось, он одно только и думал: «Ишь отхватил лакомый кусочек, и когда успел?»

Всегда чувствительный к юмору, я залился смехом, услышал, как прыснул и матрос, а сзади смеялся И., наблюдая на моем лице все промелькнувшие на нем мысли, которые он умел так великолепно читать. Сочетание моей физиономии с комической фигурой матроса это, вероятно, рассмешило бы и самого сурового человека. Когда я поуспокоился и смог разглядеть И., он имел вид лукавого заговорщика и поблескивал глазами не хуже желтоглазого капитана.

Я положил записку в карман и заявил, что умру с голоду, если меня не накормят сейчас же. Я был крайне поражен, когда узнал, что уже два часа дня.

Мы вышли из каюты и сели за стол. Я ел все, что мне подставлял И., а он, смеясь, утверждал, что первый раз в жизни кормит тигра.

К нам подошел капитан. Радостно здороваясь, назвал меня веселым героем, утверждал, что первый раз в жизни видит человека, который бы хохотал во всю мочь, когда идет со всех сторон смерть.

Я создам новую морскую легенду, сказал он. Есть легенда о летучем голландце; легенда страшная, несущая смерть всему встречному. Есть легенда благая: о Белых Братьях, несущих гибнущим судам спасение и жизнь. Но легенды о веселом русском, смеющемся во весь рот в минуты грозящей смерти и подающем борющимся людям пилюли энергии, еще не было никем измышлено. Я расскажу в рапорте своему начальству о той помощи, которую вы с братом оказали мне и всему пароходу в эту ночь. О вас, мой молодой герой, я расскажу особо и всему начальству и всему населению парохода, потому что пример такого дерзновенного бесстрашия это уже из ряда вон выходящее событие.

Я сидел весь красный и совершенно расстроенный. Я хотел сказать капитану, как он ошибается в моем героизме, что я просто шел на помочах у И., которому был скорее обузой, чем помощью. Но И., незаметно сжав мне руку, ответил сам капитану, что мы ему очень благодарны за такую высокую оценку наших ночных подвигов. Он напомнил ему, что турки не менее нашего трудились в ночь бури.

О, да, ответил капитан. Я о них, конечно, не забуду в донесении. Они были тоже героичны и самоотверженны. Но быть внутри парохода защищенными от волн или быть на палубе, где ежеминутно может смыть волна, это огромная разница. Вы далеко пойдете, юноша, снова обратился он ко мне. Я могу составить вам протекцию в Англии, если вы решите переменить карьеру и сделаться моряком. С таким даром храбрости вы станете очень скоро капитаном. Ведь вам теперь всюду будет сопутствовать слава неустрашимости на водах. А это залог большой морской карьеры.

Он, поблескивая своими желтыми кошачьими глазами, протягивал мне бокал шампанского. Я не мог не принять бокала, рискуя показаться неучтивым. Капитан подал также бокал И. и провозгласил тост за здоровье храбрых. Мы чокнулись с ним; он опустошил свой бокал одним духом, хотел налить себе второй, но его отозвал один из помощников по какому-то экстренному делу.

Поглядев на И., я увидел, что у него, как и у меня, не было никакого желания пить шампанское в этот палящий день. Не сговариваясь, мы протянули наши бокалы матросу-верзиле, принесшему нам мороженое. Я не успел даже взять свое блюдечко, как оба бокала были пусты. И. велел ему отнести серебряное ведро с шампанским в каюту капитана, а мне сказал:

Чтобы не быть неучтивыми, нам надо пойти к нашим друзьям-туркам, если они сами не поднимутся сейчас к нам. Оба несколько раз заходили сюда справляться о твоем здоровье. Да и по отношению к даме надо постараться быть вежливым. Прочти же ее записку, прибавил он улыбаясь.

Я только успел опустить руку в карман за письмом, как послышались голоса, и к нашему столу подошли турки.

Оба очень приветливо поздоровались со мной и радовались, что буря не оставила меня больным. Старший турок приподнял феску на голове сына, и я увидел, что большой кусок его головы выбрит, и наложена повязка, заклеенная белой марлей. Он ударился головой о балку, когда волна подбросила пароход. Повязку, как оказалось, накладывал И.; и мазь была такая целебная, что на сегодняшней перевязке можно было уже заклеить.

Турки побыли с нами недолго и пошли завтракать вниз, в общую столовую.

Наконец я достал письмо и разорвал конверт.


Глава 13

 

Незнакомка из лазаретной каюты № 1А

Письмо было адресовано «Господину младшему доктору». Оно носило такое же обращение и было написано по-французски.

«Мне очень совестно беспокоить Вас, господин младший доктор. Но девочка моя меня крайне волнует; да и маленький что-то уж очень много плачет. Я вполне понимаю, что мое обращение к Вам не совсем деликатно. Но, Боже мой, Боже, у меня нет во всем мире ни одного сердца, к которому бы я могла обратиться в эту минуту муки и страданий. Я еду к дяде, от которого уже полгода не имею известий. Я даже не уверена, жив ли он? Что ждет меня в чужом городе? Без знания языка, без умения что-либо делать, кроме дамских шляп. Я гоню от себя печальные мысли; хочу быть храброй; хочу мужаться для детей, как мне велел господин старший доктор. О Вашей храбрости говорит сейчас весь пароход. Заступитесь за меня. В каюте рядом со мной поместилась важная старая русская княгиня. Она возмущается, что кто-то смел поместить в лучшую каюту меня, как она выражается, “нищенку из четвертого класса”, и требует, чтобы врач нас выкинул. Я не смею беспокоить господина старшего доктора или капитана. Но умоляю Вас, защитите меня, не выкидывайте. Упросите важную княгиню позволить нам ехать дальше в нашей каюте. Мы ведь не выходим из каюты; у нас все, даже ванная, отдельно, и мы ничем не тревожим покой важной княгини. С великой надеждой, что Ваше юное сердце тронется моей мольбой, остаюсь навсегда благодарная Вам Жанна Моранье».

 

<Оглавление>   <далее>


 
  на главную Agni-Yoga Top Sites Твоя Йога
  Webmaster - Владислав Шпурик