Н.К. Рерих: "Путь"

К. Антарова - "Две жизни" (кн.1, фрагмент 21)

Целая гамма фиолетовых тонов расточена была в комнате, царственно роскошной и вместе с тем простой. Это была комната кабинет-библиотека; но стиля ее я не понял, как сейчас не знаю. Точно на ковре-самолете чья-то воля перенесла ее из средних веков и расставила в доме князя. Я никогда не видел таких кресел, массивных, высоких, из какого-то светло-зеленоватого с черными разводами дерева, крытых лиловым шелком.

Где только могла взять Анна эти вещи? невольно вырвалось у меня.

Они стояли в складах ее отца очень много лет. Теперь нашли себе применение, ответил мне И. Но пойдем дальше.

Мы вошли в следующую комнату и... я от удивления сел на табурет, стоявший у двери. Я всего ожидал, только не того, что увидел.

Простая походная, полотняная кровать, без подушек, покры-тая мягкой звериной шкурой. Небольшой белый стол, два-три деревянных стула и платяной самый простой шкаф.

Теперь ты видишь истинные потребности принца; здесь будет его святая святых, куда вряд ли войдут многие.

Я молча указал И. на стол, где стояла такая же хрустальная ваза, как в его комнате, и в ней... один из наших букетов фиалок. Он кивнул мне головой, и мы вышли из комнат Ананды, задвинув занавесь и закрыв дверь.

Все потеряло для меня реальное значение. Я шел как в тумане и опомнился только в наших комнатах, где И. мне напомнил об обязанностях дружбы и гостеприимства к капитану, который должен был жить здесь, рядом со мной.

Надо стараться облегчить ему жизнь в эти дни. Ему немало придется перестрадать. Твоя нежная любовь может больше помочь, чем все заботы других, сказал И. Думай о нем. Зови всей силой мысли Флорентийца, и ты найдешь всегда нужное слово для капитана.

Я твердо решился собрать свое внимание и посвятить все свои заботы капитану в эти дни нашей совместной жизни. А потому, как только услышал голос князя и возню в соседней комнате, побежал туда и стал помогать в убранстве комнаты.

Князь печалился, что не мог найти так быстро ничего хорошего. В комнату вносили красивую мебель пальмового дерева, старинную, оригинальную. И. вышел тоже сюда и сказал князю, что обстановка очень хороша, капитан будет более чем доволен и благодарен.

Князю надо было заехать еще в магазин к Жанне, куда надо было и нам. Мы все втроем стали убирать комнату, быстро придали ей жилой и уютный вид, переоделись и помчались в магазин.

Там мы застали полное вавилонское столпотворение. Стро-ганов дал объявление в газетах об открытии нового французского магазина и дамы посыпались как из мешка; даже обе Гальдони приехали заказать шляпы.

Молодые хозяйки были удовлетворены массой заказов и большим количеством проданных шляп. Жанна была радостно возбуждена и вполне в своей сфере, а Анна... улыбалась ласково, была спокойна, но счастья в лице ее я не видел.

Анна, не откажите мне в просьбе, обратился к ней И. Мы с Левушкой и капитаном переехали к князю. Поиграйте нам завтра вечером в девять часов. Я заеду за вами; мне очень хочется, чтобы вы соединили всех нас в понятном всем нам языке красоты и музыки перед приездом Ананды.

Для вас я всегда готова играть, хотя присутствие капитана мне кажется странным, ответила Анна. Я буду играть, прибавила она, помолчав. Да, конечно, буду играть и вашему капитану, повторила она, снова помолчав больше первого раза. Вдруг Анна засмеялась, отчего все ее лицо просветлело, а я был счастлив, что капитан услышит ее игру, которая я верил поможет ему взглянуть иначе на играющую талантливую женщину.

Время бежало, я волновался, что не успел купить капитану цветов, что тут же и высказал.

Не горюйте. Долг платежом красен. За цветы капитана поставьте ему на стол эту маленькую японскую вазу и вот эту нежную орхидею, сказала Анна, снимая с полочки чудную вазочку с орхидеей. Только не говорите, что это от меня.

Я подпрыгнул от удовольствия, захлопал в ладоши, поцеловал обе руки Анне и, бросив все и всех, помчался с князем домой.

Не успел я поставить свой цветок на стол, как послышались голоса и шаги, среди которых я сразу узнал легкую поступь капитана и тяжелую развалку Верзилы.

Князь ввел нашего друга в комнату, просил его извинить, если что-либо не так, как он привык, объяснил, где ванна, и скрылся, напомнив, что в половине восьмого обед.

Я был как в чаду. Я был и капитану рад и не мог отделаться от поразившего меня контраста в комнате Ананды, и таким же несовместимым контрастом казались мне Анна и Жанна, Анна и магазин...

Обед и вечер прошли весело. Дружеская беседа наша затянулась далеко за полночь. Капитан рассказывал так интересно и вместе с тем так просто и забавно о своих путешествиях и встречах, что я неоднократно перескакивал из состояния «Левушки лови ворон» в неудержимый заливчатый смех.

Наконец И. напомнил нам, что у капитана завтра обычный хлопотный рабочий день. Мы простились с нашим милым хозяином, еще раз поблагодарили его за все его заботы и внимание и разошлись по своим комнатам.

Как обычно, мне казалось, что спать я не хочу, а не успел раздеться, как мгновенно заснул.

На следующий день я так поздно проснулся, что едва успел к завтраку, за которым меня уже ждал князь. Он сказал мне, что И. не будет дома раньше вечера, что вернется он только вместе с Анной прямо к музыке.

Я опечалился. В первый раз И. покидал меня так надолго, и я был предоставлен самому себе. Не то что я не знал, чем себя занять, я мог и в город пойти, и в магазин зайти, и книг у меня было много... Но какая-то неуверенность без И., даже тоска без него сжимала мне сердце.

«Боже мой! Как я детски привязчив и неопытен», подумал я. Видя мое расстроенное лицо, князь предложил мне вместе пройтись по городу и заказать сладости для вечера. Но я возразил ему, что Анна вечером ничего, кроме фруктов, есть не будет, а потому и хлопотать о парадном столе не стоит. Но князь со мной не согласился и поехал один.

Я же уселся на диван в своей комнате и через несколько минут весь погрузился в книгу, что дал мне И., и совсем ушел в другой мир.

Точно после сна очнулся я от стука в дверь моей комнаты. Должно быть, я долго читал, так как руки и ноги у меня затекли, я с трудом распрямился.

Стучал ко мне капитан, среди дня забежавший случайно зачем-то домой. Он предложил мне пойти с ним, подождать его в одном месте минут десять, но зато потом пройтись по азиатской части города и посмотреть кое-что у антикваров...

Я согласился. Мне вдруг пришло в голову тайно от всех заказать для Ананды сладкое печенье «Багдад», как я его прозвал, у кондитера приятеля капитана. А также купить фруктов для него же и поставить их завтра в комнату к его приезду.

Я поделился своим желанием с капитаном. Он весело мотнул головой, и мы отправились по его делу. Посмотрев на загорелое лицо капитана, на веселые тигровые огоньки в его глазах, я решил, что дела его поправляются. Он же признался мне, что ждет игры Анны с огромным нетерпением и волнением, каких давно не испытывал.

Я хотел ему сказать, что он не получит того, чего ждет, если ждет светского развлечения. Но вспомнил слова И. о капитане, о том страдании и перевороте, который должен в нем вскоре наступить, и только вздохнул о бессилии каждого из нас перед грядущими бурями.

«И зачем все должны страдать, думал я, протестуя. Сейчас капитан весел, ему радостно. Неужели же он будет счастливее, если что-то новое сожжет в его уме и сердце те понятия и представления, которыми он жил до сих пор».

Ну, вот, Левушка, и кондитерская. Зайдем, я выпью чего-нибудь и оставлю вас здесь на четверть часа. Не успеете вы насладиться «Багдадом», как я буду уже снова с вами, прервал мои мысли капитан.

Он, быстро проглотив что-то со льдом, скрылся как метеор. Я же почувствовал себя совсем ленивым от жары и сел в ожидании питья и соблазнительного печенья, от нечего делать рассматривая публику.

Сам хозяин подал мне еду, спрашивая, как понравились гостям его торты. Я рассказал ему, какой фурорный успех они имели, и прибавил, что у меня есть к нему личная просьба, которую я хочу сохранить в тайне от моих друзей.

Он лукаво улыбнулся, затянулся своей зловещей трубкой и ожидал, очевидно, услышать женское имя, куда отправить сластей. Узнав же, что я хочу заказать торт и печенье для мудреца, да еще принца, он даже привстал.

Эта дела серьезна была, сказал он. Я тэбэ дэлаю, дэлаю карош.

Тут он сказал мне, что мудрецу надо, чтобы было на вид просто, а как возьмешь в рот рай. А принц, принцу надо, чтобы на вид тоже было просто, только чтобы лежало на таких блюдах, до которых дотронуться «не подходи».

Он советовал мне пройти в два антикварных магазина, где есть старинные фарфоровые блюда. За фруктами он посылал меня на базар к своему приятелю, но советовал заказать только дыню, груши и виноград. Ибо мудрец, по его мнению, без дыни невозможен, а персиков пока хороших нет.

Он просил прислать блюда и фрукты к нему, обещая сам уложить все и вовремя переслать мне. Я дал ему адрес, точно условился о часе и сказал, что буду сам ждать посланца у калитки дома.

Вернувшемуся капитану я сказал, что хочу купить два антикварных блюда, чем немало его изумил.

Мы долго ходили, ничего подходящего не находя. Наконец, как бы случайно, я сказал адрес, данный мне кондитером. Мы пошли туда, и, пока капитан смотрел какую-то вещь в ювелирном отделе, я отдал хозяину записку моего волшебника-кондитера.

Он долго что-то обдумывал, потом повел меня наверх и вытащил из особого шкафа блюдо.

Оно было фиолетовое, все гладкое, с узким золотым ободком, и в середине его была женская полуфигура на белом фоне с младенцем на руках. Черные косы лежали по плечам на желтом хитоне; черные глаза, как живые, смотрели на меня. Дивные руки держали кудрявого золотоволосого мальчика.

Господи, да уж не с Анны ли это рисовано? чуть не крикнул я.

Хозяин повернул блюдо обратной стороной, показал дату 1699 г.

За вторым блюдом он полез куда-то еще выше, прося меня подождать. Я был в восхищении и отчаянии. Какое-то благоговение наполнило меня, я так хотел подарить Ананде эту тарелку, работа которой напоминала лучшую миниатюру с Анны. Но не будет ли дерзостью мой подарок? Будет ли он понят как чистейший дар моей восхищенной души?

Вернувшийся хозяин нес хрустальную тарелку, переливавшуюся всей радугой цветов. Точно драгоценные опалы сверкала ее грань.

Венеция, сказал он, подавая ее мне. Это старый принц куплено. А это Флоренция, тыкнул он в фиолетовое блюдо. Тоже старо. Кардинал покупал.

Это, верно, очень дорого, сказал я со страхом.

Он усмехнулся и сказал:

Пишет друг с тебя взять сколько можно мала-мала. Меньше сто рублей не будет. Если даришь принцу, как пишет здесь, опять тыкнул он в записку кондитера, надо платить. Подожду, если сейчас нету.

Я радостно отдал половину стоимости и обещал завтра занести остальное.

Отдавай кондитерская, он перешлет, а я ему отошлю блюда сам сегодня вечером. Пишет надо молчать. Хорошо.

Капитан уже искал меня внизу.

Ну, вот ты меня покинул, Левушка, я тебе и не покажу перл, совершенно нечто изумительное, что я здесь нашел. И как кстати, сказал воодушевленный капитан.

Вот хорошо-то! У каждого из нас будет своя тайна. Только чур! Не выспрашивать! ответил я.

Должно быть, я сиял не меньше самого капитана, так как он вторично с удивлением на меня посмотрел, но ни о чем спрашивать не стал.

Мы вышли из магазина, капитан уносил свою тайну в кармане, мои же тайны оставались в лавке, надо было только заказать к ним фруктов, что мы очень скоро и сделали, велев их доставить завтра к трем часам дня в кондитерскую.

По дороге домой я просил капитана ни слова никому не говорить о сластях и фруктах, так как они назначались для Ананды. Я хочу поставить их в его комнату на стол к его приезду. Капитан, казалось, очень разочаровался.

А я-то думал, что все это для Анны. И моя тайна была согласована с едой, огорченно сказал он.

Об Анне хлопочет князь, да и ест она как воробей. Не стоит и хлопотать, утешал я его.

Он рассмеялся и спросил меня, не на львиный ли аппетит заказал я свои тайны для Ананды.

Ну, ведь и львы бывают разные. Я ведь тоже Лев. Надеюсь, хватит и львам, и принцам, и мудрецам, и воробьям, ответил ему я, снова передумывая, тактично ли я поступил и одобрил ли бы меня Флорентиец.

Как говорят у нас во флоте, вы занятный мальчишка, Левушка. Жаль, поздно ехать за город за цветами. Но все же зайдем сюда, я вижу белую сирень, взяв меня под руку и проходя в огромную, прекрасную оранжерею, сказал капитан.

Он выбрал два деревца белой сирени. Я пожалел, что беден и не могу купить такого же дерева темной фиолетовой сирени, чтобы украсить ею комнату Ананды. Но я решил попросить об этом И. И тут же, вспомнив о деньгах Али молодого, я решился купить довольно большое деревце с огромными душистыми кистями, очень темно-фиолетовыми, с крупными махровыми цветами.

Капитан засмеялся, но чуть не выронил бумажник из рук, когда услышал просьбу прислать мне дерево завтра.

Левушка, сказал он, я буду молчать обо всем. Но скажи мне, почему ты так чтишь этого человека?

Я не сумею вам объяснить этого сейчас словами. Но, если после игры Анны, вы повторите мне свой вопрос, мне будет легче объяснить вам причины моего благоговения. Это не одно преклонение перед ним. Это целый путь его страданий и любви, претворенных им в свет для людей.

Уже смеркалось, когда мы подошли к дому. Вскоре мы втроем сошлись за обедом, и я снова ощутил, как мне недостает И. Я был рассеян, отвечал невпопад и все думал, где И., чем он занят и скоро ли они приедут с Анной.

После обеда мы прошли в зал князя, передвинули рояль приблизительно так, как он стоял у Анны, поставили белую сирень с таким расчетом, чтобы она Анне не мешала, но чтобы вместе с тем пианистка могла ею любоваться. Принесли мы еще немного роз; капитан с князем хлопотали, устраивая в другом конце зала чайный стол. Я ничего не хотел больше делать: я ждал И., ждал Анну, ждал музыку с таким напряжением, что не мог ни минуты оставаться спокойным на одном месте.

Наконец раздался стук колес, и я понесся по комнатам, как пудель, почуявший любимого хозяина, грозя что-либо сокрушить на своем бегу.

Едва я увидел И. забыв все и вся, я повис на его шее. Он засмеялся, прижал меня к себе ласково, но сейчас же отвел мои руки, поставив меня перед закутанной в черный плащ Анной.

Твоя первая обязанность была приветствовать гостью, тихо сказал он. Но глаза его были ласковы, лицо улыбалось, и выговор не звучал сурово.

Я принял от Анны плащ, который уже снимал с нее ее отец, поцеловал ей обе руки и отошел в сторону, чтобы дать возможность поздороваться с ней князю и капитану.

Князь сиял и волновался, благодарил ее за оказанную ему честь, а капитан более чем когда-либо в своей тигровой шкуре рыцарски поклонился ей.

Анна отказалась от чая, сказала, что съест грушу, немного отдохнет и будет играть.

На ней было платье темно-оранжевого матового цвета, и на груди крупным алмазом было приколото несколько наших фиалок, и косы лежали по плечам.

Я вздрогнул. На моей тарелке красовалась женщина в оранжевом хитоне с такими же косами... Что же я наделал? Неужели Ананда оскорбится?

Я так расстроился, что пришел в себя только от звуков передвигаемого стула у рояля.

Анна села. Снова лицо ее стало не ее обычным лицом. Снова из глаз полился лучами свет, на щеках заиграл румянец, алые губы приоткрылись, обнажая ряд мелких белых зубов.

Первые же звуки «Лунной сонаты» увели меня от земли и всего окружающего.

Я понял, что не знал никогда этой вещи, хотя тысячу раз слышал ее. Что она сделала с нею? Откуда шли эти краски? Это не рояль пел. Это жизнь, надежды, любовь, мука, зов рвались в зал, разрывая меня всего и обнажая мне боль и радость, что скрывались в людях под их одеждами, под их словами, под их лицемерием. Звуки кончились, но тишина не нарушалась. Я плакал и не мог видеть никого и ничего.

Не дав нам пережить до конца этой сонаты, но увидя впечатление, произведенное ею, Анна стала играть переложение Листа на песни Шуберта.

Я старался взять себя в руки, почувствовав на себе взгляд И. Лицо его было бледно, строго, точно ему много пришлось вылить из сердца душевных сил. Его взгляд как бы приказывал мне забыть о себе и думать о капитане.

Я отер глаза и стал искать капитана. Я два раза посмотрел на какого-то чужого человека, который сидел рядом с И., и, только взглянув в третий раз, понял, что там сидит капитан.

Бледное, обрезанное, как у покойника, лицо с заострившимися чертами; глаза, несколько минут назад сверкавшие золотыми искрами энергии и воли, потухли. Он безжизненно сидел как истукан и чем-то напомнил мне И., который, сидя с открытыми глазами, спал когда-то в вагоне, чем привел меня в изумление. Я готов был броситься к капитану; мне казалось, что он упадет. Но глаза И. снова устремились на меня, и я остался на месте...

И снова музыка увела меня от земли, снова все исчезло для меня. Я жил в каком-то другом месте; я точно видел рядом с капитаном мощную фигуру Ананды, рука которого лежала на коротко остриженной голове англичанина. Капитан, коленопреклоненный, в муке протягивал руки к какому-то яркому свету, имевшему очертание высокой фигуры. Фигура складывалась все яснее, и я узнал в ней Флорентийца я был близок к обмороку. Музыка замолкла. Я едва перевел дыхание, едва осознал, где я, как раздались снова звуки и внезапно в комнате полилась песня.

Контральто Анны напоминало голос мальчика-альта или юного тенора. Нечто особенное было в этом инструментальном голосе.

То была песня любви, восточный колорит которой то рассказывал о страданиях разлуки, то вел в ликование радости.

И эта песнь кончилась. И началась другая песня любви к родине, песня самоотвержения и подвига. А я все не мог понять, неужели у стройной, хрупкой женщины может быть такой силы глубокий низкий голос? Неужели земное грешное существо может петь с таким вдохновением, как это мог бы делать только какой-нибудь ангел?

Песня смолкла, Анна встала.

Нет, Анна, дитя мое, не отпускай нас из залы в таком состоянии возбуждения и с сознанием своих слабостей и убожества. Ты видишь, мы все плачем. Спой нам несколько греческих песен, которые ты поешь так дивно. Но верни нас земле, иначе мы не проживем до завтра, услышал я голос Строганова, который старался улыбнуться, но, видимо, едва владел собой.

Анна обвела нас всех глазами; на лице ее засветилась счастливая улыбка; она снова опустилась на стул и запела народную греческую песню, песню любовного мечтания девушки, обожающей родину, семью и милого.

Я взглянул на И. О, как я переживал его детскую жизнь! Я точно сам лежал ночью у моря, среди растерзанных трупов его семьи. Мне захотелось закричать Анне, чтобы она спела что-то другое. Я уже было поднялся, но встретил взгляд И., такой добрый, такой светлый. И такой могучей силой веяло от него, что я понял в первый раз величие духа человека, который жил подле меня, возился с моими немощами и... не тяготился мною, таким слабым, беспомощным невеждой, а радостно нес мне и каждому свою помощь.

Анна запела греческую колыбельную. О, Господи, вся душа выворачивалась от нежности и обаяния, с которыми она укачивала малютку... И эта женщина не мать, не жена?!

«Она и мать, и жена, и друг, но всем, без личного выбора, потому что ее ступень личной жизни уже миновала. И высшее счастье человека не в жизни личной, но в жизни освобожденной», точно прогремел мне в ухо голос Ананды.

Я встал, чтобы посмотреть, где же сам Ананда, решив, что он приехал внезапно, раньше срока. И. был возле меня, жал мне руку и вел меня благодарить Анну.

Очевидно, хозяин ее уже поблагодарил, так как хлопотал у чайного стола, я, должно быть, половиворонил немало времени.

Когда мы подошли к Анне, возле нее стоял капитан. Но это был и не тот капитан, которого я хорошо знал, и не тот, которого я видел истуканоподобным несколько минут назад. Это был незнакомый мне человек, с бледным лицом, с сияющими, золотыми, кроткими глазами.

Я сегодня не только понял, что такое женщины и искусство, я впервые понял, что такое жизнь. Мне казалось, что ваша музыка заставила мой дух отделиться от тела, и в одно мгновение я точно увидел незнакомого мне великого мудреца, который вел меня по дорожке света и сказал мне: «Иди со мной, ты мой. Помни об этом и иди».

Вот что сделали со мной ваши звуки. Я больше уже никогда не смогу жить прежней жизнью; я должен теперь найти того мудреца, которого я так ясно видел, говорил капитан. И без этого я не успокоюсь.

И голоса его я тоже не узнал. Это был тихий, задушевный голос человека, который или встал с одра смерти и благодарил за спасенную жизнь, или в храме обручился только что с чистой девушкой и благоговеет перед началом новой жизни.

Я уже готов был вырваться из рук И. и броситься на шею капитану, чтобы сказать ему, что это ведь Флорентийца он видел, как почувствовал себя скованным взглядом И.

И вы его найдете, услышал я тихий голос, почти шепот Анны, над рукой которой склонился капитан.

И. оставил меня, подал руку Анне и повел ее к столу. Мы обменялись взглядом с капитаном, невольно улыбнулись друг другу всякий по-своему понимал свою улыбку и тоже пошли к столу.

Разговор шел только между Анной и Строгановым. Мы с капитаном не сводили глаз с Анны и молча тонули в той красоте, которая шла от нее во всем, что бы она ни делала, и которой она окутала нас в своей музыке.

Вскоре Строгановы уехали; дом точно сразу опустел и погас; и все мы разошлись по своим комнатам, не имея сил вынести будня слов и мыслей, стараясь охранить в себе тот высший мир чувств и сил, в который перенесли нас звуки Анны.


Глава 20

 

Приезд Ананды и еще раз музыка

Против обыкновения эту ночь я спал плохо, беспокойно просыпался много раз, и все мне казалось, что я слышу какие-то голоса в комнате И. Но отчета ясного я себе не отдавал, чьи это голоса; я дремал, и все путалось в моих представлениях. То мне казалось, что музыка Анны перерывается воем бури на пароходе, то мне чудился грохот поезда, когда мы вышли с Флорентийцем на площадку, и я с ужасом думал, что мы будем прыгать с него на всем ходу, то мнилась мне нежно ласкающая меня рука матери, которую я никогда не знал...

Внезапно я проснулся от звука открывшейся двери из комнаты И., и в ней появился капитан, пожимавший ему руку. Я понял, что голоса были действительностью, а не бредом и что оба мои друга совсем не спали, а проговорили всю ночь.

Лица капитана я не видел, а лицо И. было очень серьезно, светло и спокойно. Отпечаток непоколебимой воли и верности принятому однажды решению был на нем; и я много раз уже видел у него это выражение и хорошо его знал. Как всегда, бессонная ночь не оставила на нем никакого признака утомления.

Я привстал, и как раз в эту минуту капитан осторожно закрыл дверь и повернулся ко мне лицом. Я чуть не вскрикнул, так он был бледен. Складки покрывали его лоб, глаза ввалились, и выражение такой скорби было в них, как будто он только что схоронил кого-то самого любимого. Он казался старым.

Я вспомнил, как я сидел после разлуки с братом у камина в его комнате в К., чувствуя себя убитым и одиноким. Я не знал, что и кого потерял сейчас капитан, но все мое сердце повернулось к нему; я протянул к нему руки, едва сдерживая набегавшие слезы любви и сострадания.

Увидев, что я не сплю, он подошел ко мне, присел на мой диван и крепко пожал протянутые ему руки.

Раз ты не спишь, мой друг, одевайся и выйди со мной позавтракать. У меня к тебе будет большая просьба, сказал он, вставая, и, не глядя на меня, вышел из комнаты.

Я быстро оделся, постарался собрать все свои силы и внимание и пошел к капитану.

Он уже переоделся в свой белый форменный китель и, освеженный душем, казался мне менее постаревшим и желтым.

Верзила подал нам кофе и горячие булочки с орехами и положил перед капитаном газеты и почту. Мы остались вдвоем, сидя перед дымящимися чашками, молча думая каждый свою думу.

Я все не мог понять, зачем столько должен страдать человек. Капитан неделю назад образец энергии и счастья сейчас в глубокой печали и тоске, которые прибавили ему точно десяток лет за одну ночь. Почему? Зачем? Кому это надо? Разве это называется легче и проще идти свой день?

Левушка, прервал мои мысли капитан. Вот в этом футляре кольцо, и он положил его на салфетку. Оно предназначалось мною для другой цели, для других уст и рук. Но... то был «я» вчерашнего дня. Сегодня тот «я» умер. А тот, который хочет возродиться из пепла причем я вовсе не утверждаю, что он действительно возродится, просит тебя: вложи в кольцо салфетку и положи его возле торта, который ты заказал Ананде. Но отнюдь не говори, кто его дает. Если спросят, скажи, что знаешь, но сказать не можешь.

Теперь я побегу, друг. Дел масса. И. обещал, что вечером, после обеда, ты приведешь меня к Ананде.

Я взял футляр с кольцом, простился с капитаном и, не притронувшись к еде, как и он, вернулся к себе. Я сел на стул, держа футляр в руках, и несомненно впал бы в свое ловиворонное состояние, если бы голос И. не привел меня в себя.

Левушка, Верзила жалуется, что ты ничего не ел. Это действительно несколько серьезно, улыбнулся он, так как ты во всех случаях жизни не теряешь способности кушать. Что это у тебя в руках?

Это, Лоллион, чужая тайна, и я не могу вам ее открыть. Но чтобы не иметь от вас целой серии тайн, я расскажу вам о своих от вас тайнах. И не знаю, что бы я дал, чтобы не держать вот этого предмета в руках, поднимая футляр, сказал я. Целая перевернутая жизнь чудится мне заключена в этой вещи, которой я не видал, хотя и знаю, что это, чуть не плача, говорил я И.

Хорошо, друг. Пойдем в город, но сначала к княгине, возьми аптечку. Потом мы зайдем к Жанне. Сегодня праздник, магазин закрыт; она просила нас прийти к ней завтракать. Мне придется там тебя покинуть и возложить на тебя трудную и печальную задачу: привести Жанну в равновесие. Она подпала под влияние старой Строгановой, и это может окончиться очень печально для нее. Ты больше всех можешь помочь ей, как и капитану, своей непосредственной любящей душой.

Я тяжело вздохнул, спрятал кольцо, взял медикаменты и пошел за И. к княгине.

Ты вздыхаешь и печалишься, потому что тебе тяжела ноша, которую я тебе взвалил на плечи? спросил И.

Ах, Лоллион. Если бы я должен был умереть сию минуту за вас я бы и испугаться не успел, как был бы уже мертв. Но и с Жанной, и особенно с капитаном, я бессилен и беспомощен, проговорил я, с трудом побеждая слезы. Но ноша ваша мне не тяжела, а радостна.

И. не мог ничего ответить мне, так как навстречу нам шел сияющий князь. Лицо его говорило о таком счастье, что после скорбного лица капитана и обуреваемый своим разладом в себе я даже остолбенел. Что должно было случиться с ним, чтобы он мог так светиться?

После вчерашней музыки, доктор И., я никак не могу спуститься на землю. Я провел ночь в саду и только к утру пришел в себя. Я теперь понял, как я должен направить дальше свою жизнь. Так недавно я считал ее загубленной, себя потерянным, всего боялся. А теперь я нашел в себе полное равновесие, весь мой страх пропал. Если бы у княгини было пять сыновей и все злые барбосы, и тогда бы я не мог уже бояться, так как самое понятие страха улетучилось из меня сегодня ночью, думаю, навсегда.

Если бы вы спросили, как это случилось, я не смог бы вам точно ответить. Но что во время музыки я видел вас светящимся, как гигантский столб огня, в этом я могу поклясться. И кусочек вашего огня задел меня, доктор И. Вот он-то и потряс меня так, что я точно вырвался из тисков тоски и страха, освободился от тяжести. Все мне легко, и вся жизнь каждого человека кажется очень важной и нужной.

И ко всему этому княгиня совсем отчетливо стала сегодня говорить, сидя пила чай и держала чашку без моей помощи.

Мы вошли к княгине. Дряблое лицо было оживленным; она приветствовала нас весело и сама выпила пенящееся красное лекарство, которое ей до сих пор вливал каждый раз И.

И. разрешил княгине посидеть в кресле два часа и князю позволил поговорить с ней немного о ее делах.

Мы вернулись к себе, переоделись и вышли на уже жаркую улицу.

Ну, говори теперь свои тайны, Левушка. В пять часов мы с тобой будем встречать Ананду. А до этого времени у меня сто дел.

Лоллион, если вы меня покинете у Жанны, то давайте в три с половиной часа встретимся в комнате Ананды. Там я не только расскажу, но и покажу вам свои тайны.

Хорошо, но тогда иди завтракать к Жанне один, а я употреблю все это время на дела. Кстати, надо еще купить фруктов для Ананды.

Этого не делайте. Вообще, не заботьтесь о материальной стороне встречи, сказал я, густо краснея.

Ах, так это и есть твои тайны? засмеялся И.

Да, да. Там переговорим. Здесь нам с вами расставаться, мне сюда вот поворот.

Да, Левушка. Только не забудь принести цветочек Жанне и постарайся пробраться к ней в душу и брось туда же цветочек любви и мира. Не о своем бессилии думай, а только о Флорентийце. Тогда твой разговор принесет Жанне утешение.

Мы расстались; я купил несколько роз, зашел к кондитеру, чтобы напомнить ему о своем заказе и передать деньги для антиквара.

Кондитер показал мне вымытые и протертые блюда, которые сверкали одно красками, другое искрами от нежно-голубого и желтого до алого и фиолетового. Рядом стоял такой же венецианский кувшин необычайной формы, с тремя кружками на подносе. Случайно упавший луч солнца переливался в них, как в гранях бриллиантов и рубинов цвета крови.

Эта прислала моя друг с блюда. Вместе дешево отдаст. Можно наливать красно питье карош будет, сказал хозяин, любуясь не меньше меня чудесными вещами.

Я согласился купить и кувшин с кружками, решив, что «семь бед один ответ», попросил не опоздать к трем часам и пошел к Жанне.

Было еще рано, когда Жанна отворила мне сама дверь, очевидно не ожидая, что это я уже явился к завтраку. На мои извинения, что я пришел раньше срока, она подпрыгнула от удовольствия и повела меня наверх в свою комнату.

Везде был теперь образцовый порядок, и Жанна объявила мне, что встала с рассветом, чтобы И. нашел в ее жилище такую чистоту, как и во дворце не бывает.

Я пошутил, что для меня, по ее мнению, было довольно, вероятно, и кухонной чистоты, и тут же сказал, что за различие приема в разной чистоте нас обоих она и наказана. Все ее усердие к порядку попадает мне, так как И. отозвали серьезные дела; он приносит ей свои извинения и завтракать не может.

Сначала Жанна точно опечалилась, но через минуту захлопала в ладоши, еще раз подпрыгнула и сказала:

Вот наконец теперь все, все переговорим. Вы знаете, Левушка, не все так гладко у меня, как кажется по внешнему виду. Конечно, дела идут отлично. Конечно, Строганов очень добр. Но в семье их такой раскол.

Какое же вам дело до их семейных дел? спросил я.

Ну, так нельзя говорить. Мадам Строганова просила меня постараться, чтобы ее муж пристроил к нашему магазину комнату, где можно было бы посидеть, выпить чашку кофе, привести кого-нибудь из друзей. Я так поняла, что ей хочется, чтобы Браццано мог приезжать сюда. А Анна и старик категорически запретили даже ей самой сюда являться, не только Браццано. Она же старается завербовать меня на свою сторону. И этот турок, такой страшный, тоже немало расточает мне любезностей.

Только этого недоставало, вскричал я с негодованием. Как можете вы думать о такой низости? Неужели я ошибся в вас? И вы злое, легкомысленное существо, неспособное оценить всей доброты и благородства, расточаемых вам? Как можете вы входить теперь в какие бы то ни было отношения со старухой? Мне непонятно, как мог Строганов жениться на ней, но мне понятно, что зависть к собственной дочери выводит ее из всякой чести. Но вы, вы, для которой И. и Анна с отцом сделали так много?

Я был вне себя, огорчен, расстроен и не мог собрать ни мыслей, ни самообладания.

Левушка, я понимаю, что здесь что-то не так. Но разве так плохо, если Анна выйдет замуж за этого турка?

А сами вы вышли бы за него? спросил я.

Не знаю. Он противный, конечно. Но, может быть, и вышла бы.

Ах, вот как! Значит, вы уже не та Жанна, которая хотела в мужья только Мишеля Моранье? Значит, теперь, если бы родители вас упрашивали, вы променяли бы свою любовь на адскую физиономию турка и его миллионы? кричал я.

Не знаю, Левушка, не знаю. Даже не знаю, что со мной. Я так изменилась, так много страдала.

О, нет. Вы очень мало страдали, Жанна, если так скоро все забыли. Напрасно жизнь послала вам И., капитана, Строганова, князя, которые опоясали вас как кольцом своей защитой и добротой. Напрасно они спасли вас и ваших детей от лихорадки и голодной смерти на пароходе. Было бы лучше умереть в нищете, но в высокой чести, чем жить в таких гнусных мыслях, в каких вы сейчас! продолжал я кричать вне себя.

Жанна сидела неподвижно, вытаращив на меня глаза.

Левушка, я все, все сделаю, как вы хотите. Только, знаете, этот турок. Как только я его вижу, ну, точно тяжесть какая-то наваливается на меня. Я становлюсь ленивой, глаза точно спят, ноги еле двигаются, и я готова слушаться его во всем. Сейчас с меня точно упали какие-то тяжелые сны, я легко дышу. Ах, зачем, зачем вы меня забросили, Левушка? вздрагивая, сказала Жанна.

Стыдитесь говорить такие слова. Кто вас забросил? Все мы подле вас, а Анна разделяет ваш труд, проводя с вами по шести часов в день неразлучно. Бог мой, да когда же вы успеваете видеться с турком? И где вы его видите?

Жанна испуганно оглянулась и тихо сказала, что Строганова старается всегда устроить так, чтобы она встретила у нее турка. Даже просила Жанну передать ему, в его контору, письмо. И что только случайный приезд мужа домой не дал ей возможности вручить Жанне это письмо.

Я был в отчаянии. Но все же понимал, что только мое самообладание может помочь мне растолковать Жанне всю низость ее поведения и все ее предательство.

 

<Оглавление>   <далее>


 
  на главную Agni-Yoga Top Sites Твоя Йога
  Webmaster - Владислав Шпурик