Н.К. Рерих: "Путь"

К. Антарова - "Две жизни" (кн.1, фрагмент 25)

Ну, что вы, я уже давно с ней подружился! Это уже история моих детских лет.

Ананда снова весело засмеялся.

Постойте, сказал я, вслушиваясь в его смех. Как странно. Вы сейчас два раза засмеялись, и оба раза я почувствовал, что мысли ваши не здесь, а где-то, в чем-то далеком, печальном и даже воинственном. Сэр Уоми смеялся и я точно серебряные колокольчики слышал. Тогда тоже знал, что мысли его далеко. Но как бы это выразить? затруднился я, подыскивая образ для своей мысли. Понимаете ли, мысль сэра Уоми была какая-то всеобъемлющая. Она жила и где-то там, но также жила одновременно и здесь. А ваша жила где-то далеко, а здесь только скользила.

Да ты, Левушка, действительно любишь загадывать загадки, улыбаясь и пристально глядя мне в глаза, сказал Ананда. Ты привел меня в полное отрезвление, мальчик. Я действительно был раздвоен в мыслях. Но то, что ты подметил и что составляло разницу в мыслях сэра Уоми и моих, было не рассеянностью. А было тяжким порывом личного горя, причиненного мне одной душой, в твердости и верности которой я ошибся. Конечно, я сам виновен, потому что видел то, что мне хотелось, а не то, что носил сам человек в сердце. И дважды виноват, что воспринял это в личной печали. А сэр Уоми не может лично воспринять ничего. Его любовь проникает в человека, всегда подымая и облегчая его во всех положениях жизни.

Ты отрезвил меня и... ты же порадовал меня и вчера с Генри, и сегодня с Жанной. Ты много выстрадал, но зато как да-леко ты шагнул. И сколько бы ни шел вперед человек, каким бы тяжким страданием он ни завоевывал себе знание, если он честен и верен цельно, если компромисс не соблазнит его, он достигает счастья жить легко, радостно. Живи легко и дай себе слово никогда не плакать. Ананда обнял меня, и мы разошлись по своим комнатам.

Впервые с отъезда из Москвы я сегодня расстался с И. Я имел случай в своем одиночестве подумать еще раз обо всем, чем я обязан этому человеку. Я был полон благодарности и нежной любви к нему. Мне так не хватало сейчас моего снисходительного друга и наставника, и было мне горько, что я ничем не могу быть ему полезен сейчас и не увижу его, проснувшись завтра утром. Решив, что после занятий с сэром Уоми я попрошу у него разрешения сбегать к И., я лег счастливый и радостный. Как ни был тяжел этот день, а жил я сейчас поистине «легко».

Ровно в девять часов следующего утра я стучал в двери сэра Уоми.

Ты точен, друг, встретил меня он сам, отворяя мне дверь.

Меня удивило, что в комнате ничего не изменилось, точно здесь продолжал жить Ананда, у которого всегда царил образцовый порядок. И сейчас нигде не было заметно никаких следов завтрака, ни пылинки на столах, только на письменном столе лежало несколько писем, какая-то тетрадь и еще не обсохшее от чернил перо. Видно было, что сэр Уоми уже давно работал.

Я провел параллель между своей и его комнатами и со стыдом вспомнил, как я сейчас спешил, какой кавардак я оставил у себя в комнате и как бежал бегом, глотая последний кусок у самой двери.

Я дал себе слово и в этом отношении быть достойным своего хозяина. В первый же раз, что И. нет со мной, я оставил комнату в таком хаосе! Мне стало очень, до тошноты, неприятно.

Должно быть, мое лицо отразило мое состояние, потому что сэр Уоми, лукаво улыбаясь, спросил, не страшна ли мне перспектива работы с ним.

Как могли вы это подумать, сэр Уоми? даже привскочил я с кресла, в которое он меня посадил. Я просто едва вошел увидел еще одну черту, которая прибавилась к моему сознанию себя недостойным счастья служить вам секретарем. Но бояться вас? От вас так и льются потоки любви. Я еще мог бы бояться Али и его прожигающих глаз. Но в свете ваших глаз можно только тонуть в блаженстве.

Сэр Уоми рассмеялся, и мне снова почудились звенящие колокольчики.

Зима, тройки... малиновый звон... невольно вырвалось у меня.

Что ты там бормочешь, друг? Тут растаять можно от жары и пыли, а ты бредишь зимой?

Видите ли, сэр Уоми, я совсем ошалел от всех тех встреч и переживаний, которые на меня свалились в последнее время. Я никогда не подозревал, что на свете могут жить такие люди, как Али, Флорентиец, вы, наконец, И. и Ананда. Да, впрочем, я также не думал, что могут быть живые Анны или Наль.

Я слышал слова этих замечательных людей и часто их не понимал. Вернее, моя мысль не поспевала их осознать, а они попадали мне куда-то в глубину и оставались там лежать до времени.

Я знаю, что я очень неясно выражаюсь. Но я веду к тому, что яснее всего мне говорят тон голоса и смех человека. Они, точно камертон, ведут меня прямо к пониманию минуя всякую умственную логическую связь, к чему-то очень сокровенному в человеке.

Ананда говорит и смеется голосом самым очаровательным. Вряд ли можно найти второй голос не только такой красоты и оригинальности, но хотя бы звучащий таким металлом. Раз его услышав забыть его нельзя. Но в сердце моем вот в том месте, куда у меня попадает понимание вещей помимо моей мысли, я знаю, что в любую минуту его голос может загреметь гневом, как небесный и страшный гром, от которого все вокруг может развалиться.

И глаза его звезды небесные. А засмеется он я слышу в нем звенящие мечи. А вы говорите журчат весенние ручьи. Так радостно становится, жить хочется! А как засмеетесь дух захватит, точно на тройке катишь под звон волшебных колокольчиков.

Ну, и секретарь! Если бы я не знал твоего брата, я бы сказал, что твой воспитатель научил тебя хорошо говорить комплименты! Но вот погоди: в тот день, когда мы будем сражаться с Браццано а это будет не так просто, как борьба с его кинжалом и браслетом, внезапно серьезно, после только что звучавшего смеха, сказал сэр Уоми, ты увидишь и меня, по всей вероятности, иным. Тогда и решишь и о моих ручьях и колокольчиках.

Думаю, что если бы мне было суждено увидеть вас грозным и услышать ваш голос гневным, то это все же были бы раскаты звенящих колоколов, зовущих к тому, чтобы грешные опомнились, представляя себе видоизмененным сэра Уоми, сказал я с огорчением.

Снова сэр Уоми рассмеялся.

Ну, хорошо, это еще когда-то будет, и тосковать тебе о благовесте моих колоколов еще рано. Напусти-ка лучше в нашу атмосферу свою зиму, и начнем работать.

И он начал диктовать мне письмо по-английски, которое я должен был писать по-французски. Этот язык я знал хорошо, и затруднений это мне не представляло.

Так же я справился с итальянским и русским, но когда дело дошло до немецкого я спотыкался ежеминутно, и даже в пот меня ударило.

Сэр Уоми засмеялся.

Что, Левушка, зима уступила место константинопольскому лету? Ничего, через несколько дней практики все наладится.

Он ласково помог мне в нескольких местах. Но я твердо решил упросить И. говорить со мной только по-немецки и помочь мне одолеть этот всегда не нравившийся мне язык.

Я и не заметил, как пролетело время, раздался легкий стук, и в комнату вошел Ананда.

А, здравствуй, «звон мечей»! смеясь, встретил его сэр Уоми, вставая и протягивая ему обе руки.

Ананда с удивлением взглянул на него, побледнел, вздохнул и поднес обе руки сэра Уоми к своим губам одну за другой.

Не смущайся, Ананда, обнимая его и ласково ему улыбаясь, сказал сэр Уоми. Этот мальчик старался мне объяснить, что в твоем смехе слышится ему звон мечей. Ну, а я по его понятию, весна с ароматами и зима вместе. Он только о Хаве мне не признался. Но уж я сам решил выпытать у него, что ему чудится в смехе Хавы и И.

Голос сэра Уоми был добрым и ласковым.

Я стоял весь красный, как-то сразу устал и ответил, что смеха Хавы не помню, И. почти никогда не смеется иначе, чем шаловливые дети, а вот если чей-нибудь смех кажется мне загадочным, то это смех Анны. Все это я говорил быстро и бестолково и закончил неожиданно для всех:

Сэр Уоми, у меня к вам огромная просьба. Разрешите мне хоть на час сбегать к И. Помимо того что я стосковался по нем, я тревожусь, не надо ли ему чего-нибудь. Он ведь там уже так долго, молил я сэра Уоми, жаждая скорей увидеть И.

Нет, дружок. Один туда не ходи. Мы пойдем, вернее все поедем на лошади князя в магазин. Но предварительно позавтракаем с князем и Анандой. Беги умывайся, переодевайся так, чтобы сразу после завтрака выехать из дома, и приходи в столовую, где уже наверное будем с тобой оспаривать друг у друга дыню.

Я вышел, засмеялся, подпрыгнул от удовольствия, унося в душе неподражаемый юмор глаз сэра Уоми. Как странно показалось мне, что я столько времени жил здесь и не знал, что у князя есть лошадь.

После завтрака, где я то и дело превращался в «Левушку лови ворон», сэр Уоми встал и велел мне взять браслет с собой.

Заверни его в этот футляр, и он подал мне шелковый платок темно-синего цвета, по краям которого шли мелкие, белые цветочки, очень красивые, похожие на маргаритки, а по-середине был вышит шелками белый павлин с чудесным распущенным хвостом и вокруг него голубые крупные колокольчики.

Я исполнил его приказание, положил завернутый браслет в карман и сел рядом с сэром Уоми в коляску, под белый балдахин. Ананда пошел по какому-то делу с тем, чтобы через час прийти прямо в магазин.

По случаю праздника в магазине была полная тишина. Нам открыла дверь Хава, сказав, что Жанна со вчерашнего вечера не может встать от сильнейшей боли в голове и И. провел подле нее тревожную ночь.

Сэр Уоми молча кивнул головой, велел мне оставаться внизу с Хавой, а сам прошел наверх к больной.

Хава теперь уже не пугала меня своей чернотой, хотя от легкого персикового цвета платья казалась еще более резко черной.

Вы очень изменились, Левушка. У вас такой вид, точно выросли и, по крайней мере, окончили два университета, улыбнулась она мне, усаживая меня в уголок, в кресло, и пока-зывая все свои дивные мелкие зубы.

Ах, Хава! Как бы я хотел совсем не кончать многих из тех университетов, через которые сейчас прохожу. Я живу такой дивной жизнью. Я так очарован теми, кто сейчас со мной. С одной стороны, я живу надеждой снова встретить Флорентийца, а с другой готов плакать при мысли, что придет пора и мне надо будет расстаться со всеми теми, кто теперь так милосердно переносит мое присутствие. И никто из них ни разу не показал мне ни утомления, ни раздражения, хотя я ежесекундно сознаю, как высоко превосходят они меня.

Все, Левушка, идут свой путь, начиная с самых низших ступеней. Проходя день, человек сам несет в себе все те осложнения, которые потом непременно его окружают. И каждый думает, что его осложнения жизни встают перед ним извне, тихо сказала Хава.

Вам горько, что когда-то с кем-то придется расстаться. Но ведь каждому неизбежно родиться и так же неизбежно умереть. И не в этом драма людей, а в том, что они никак не могут приготовить себя к разлуке с любимыми. Если бы мать сразу понимала, что ее дети это только данные ей на хранение на временное хранение сокровища, она бы, видя в них божий дар, который она должна вернуть усовершенствованным, отшлифованным, не себя бы в них искала. А искала бы в них ту силу высшей, единой любви, которая творит все во всей вселенной. И, единясь с ними в этой любви, она поняла бы, что жизнь не только не кончается со смертью, но что уходящее ее дитя больше не нуждается в земной форме и уходит в иную, более совершенную жизнь.

Так и вы. Если вы поставили себе задачей помочь брату и эта конечная цель сияет вам, не все ли равно, в каких формах, в какой земле будет проходить ваша жизнь до тех пор, пока вы приобретете полное самообладание и пока расширится ваше сознание так, чтобы вы могли понимать без слов движение мыслей людей, успокаивать их порывы и одухотворять их творческие силы. И только достигнув этого состояния, вы можете встать на одной ступени с братом и стать ему помощью.

Я многое сейчас понял, что мне казалось бредом моей души, Хава. Но есть еще так много, чего я не понимаю и очень боюсь спросить.

Всего лучше, Левушка, не спрашивайте ни о чем. Люди, окружающие вас, так высоки, что все, что вам будет необходимо знать, все они скажут вам. И ни одному испытанию, которого вы не имели бы сил выполнить, они вас не подвергнут.

Не знаю, Хава, может быть, и так. Но... Генри, бедный Генри не смог выдержать.

Нет, не Генри был виновен. Генри сам выпросил у Ананды, вымолил, чтобы он его взял сюда, а сэр Уоми говорил Ананде, что надо отказать ему в этой просьбе. Ананда же поверил не мудрости сэра Уоми, а уступил по своей божественной доброте мольбе и клятвам мальчика и теперь принял на себя удар и ответ за измену Генри.

О, Хава, благодарю вас тысячу раз за эти слова. Я никогда не буду просить моих друзей ни о чем. Да, впрочем, если бы вы только знали, как я невежествен. Неудивительно мне и сознавать свое место, не стремясь куда-то вылезать.

Чем выше и скромнее человек, тем он больше понимает величие другого и тем скорее может идти свой путь сам. Но вот к нам идут наши друзья, вставая навстречу сэру Уоми и И., сказала Хава.

Я был поражен, каким усталым выглядел И.

О, Лоллион, я готов год караулить ваш сон, только пойдемте скорее домой спать, бросился я к моему другу, совсем расстроенный его утомлением. И., всегда свежий, юный, сейчас точно прожил двадцать лет за одну ночь.

Не тревожься, Левушка. Сейчас нам Хава даст кофе, и я снова буду свеж и силен. Я просто долго сидел в одном положении, меняя компрессы, и несколько устал.

Высказав ему мое огорчение, что меня не было с ним, чтобы разделить его труд, я усадил его на свое удобное место, сам подал ему кофе и все ему шептал:

Ведь вы умеете спать сидя, с открытыми глазами. Я вас закрою; никто не увидит; ну, хоть часочек поспите. Я с места не сдвинусь.

И. смеялся так заразительно, что сэр Уоми поинтересовался, не хочет ли он отнять у него привилегию колокольного смеха, и тут же рассказал ему наш разговор с ним на эту тему.

В это время вошел к нам Ананда, ведя с собой Анну.

Когда она раскуталась из своего неизменного плаща, я снова восхитился этой поразительной красотой. Каждый раз, когда я ее видел, она казалась мне все прекраснее. Вся в белом, какая-то трепетная, обновленная, точно очищенная даже дух занимало от этой красоты, от этих бездонных глаз, от этой гармонии всех форм и линий.

«Поистине, точно она арфа Бога», подумал я, вспомнив ее игру. Но мысли мои были прерваны поступком Анны, таким странным, таким несовместимым с этой царственной красотой.

Анна опустилась сразу же на колени перед сэром Уоми, прильнула к его рукам и зарыдала горько, что-то говоря ему среди рыданий и опускаясь все ниже к его ногам.

Сердце мое разрывалось. Я так был поражен, что не мог двинуться с места. Я ожидал ее радости, счастливого смеха, ожидал, что и она будет спокойна и счастлива вблизи этого полного любви человека, который всех делал счастливыми и мирными вокруг себя.

Встань, Анна, услышал я голос сэра Уоми. Теперь уже нет выбора. Надо идти до конца. Я тебя предупреждал еще раз, год назад. Я дал тебе определенную задачу. Ты медлила, тянула. О чем же теперь плакать? Что ты заставила всех все бросить и приехать сюда спасать твою увязшую во тьме семью? Когда могла без напряжения все сделать давно сама, если бы послушалась и исполнила то, что говорили тебе Ананда и я.

Голос сэра Уоми звучал необычно. Я узнал в нем твердость стали, звеневшую всегда в голосе Ананды. Я невольно посмотрел на Ананду. Он стоял рядом с И., и оба они меня поразили. Их лица были тихи, светлы, ласковы, а на лице сэра Уоми, бледном, твердом точно мрамор, сверкали лучами глаза, как огромные аметисты.

За минуту я думал, что прекраснее Анны никого быть не может. Теперь я увидел такую красоту, которая уже не принадлежала земле. Это был сошедший с другой планеты Бог, а не тот сэр Уоми, с которым я работал утром.

Проходи теперь без слез и раскаяния. Ими только расплавляешь цемент того моста любви, который протянули тебе из своего сердца Ананда и его дядя. Радостью, одной радостью, ты можешь начать снова строить ту половину моста, что разрушила сама своим непослушанием и медлительностью. Дважды зов милосердия не повторяется. И об отъезде твоем в Индию сейчас и речи быть не может. Но от тебя одной зависит: годы или мгновение приблизит тебя к давнишней мечте. Напрасно ты ждала особых испытаний. Шли твои простые дни, а ты в них-то и не разглядела главных дел любви и самого первого ее признака: жить легко свой текущий день. Жить в самых обычных делах, неся в них наивысшую честь, мир и бескорыстие. Не в мечтах и обетах, не в идеалах и фантазиях любовь человека к человеку. Но в простом деле дня идущий жизнью любви должен быть звеном духовного единения со всем окружающим. Оставь свои мечты о высшей жизни. Трудись здесь в простом дне и... навсегда помни свой нарушенный обет добровольного послушания.

С этими словами он поднял Анну и поманил меня к себе рукой. Я мгновенно понял как я многое стал угадывать в последнее время без всяких слов и подал ему синий платок с браслетом.

Как только сэр Уоми взял руку Анны, которой она закрывала лицо, и надел ей браслет Браццано, она вскрикнула точно раненная.

Не бойся, дитя, услышал я снова голос сэра Уоми. Теперь этот браслет не представляет из себя символа обручения. В нем нет ничего, кроме прекрасного произведения искусства. И он не заговорит и не затянет тебя в любовные сети злодея. Это ты сама своею медлительностью, сомнениями, колебаниями и нерешительностью соткала связь со злодеем. Он должен или преобразиться, или погибнуть, так как из-за любви к тебе погрузился в такую глубину грязи и ужаса, где больше не может жить ни одно существо. Века могут пройти, пока ты снова встретишься с ним в таких условиях, чтобы своей стойкой верностью, любовью без сомнений и радостью ему помочь и иметь силы развязать мрачный узел, что так неосторожно соткала сейчас.

Иди домой, Ананда отведет тебя. И думай не о себе и своих скорбях. Но о скорби Ананды, ручавшегося за тебя, о страданиях семьи, погрязшей во зле. Будь мирна и благословенна. Жди меня, когда под видом приятного вечера мы придем к вам в дом для очень тяжкого дела борьбы со злом. Расти в силе каждый день. А для этого научись действовать, а не ждать, творить, а не собираться с духом. Кто думает о друге и брате, тот забывает о себе, он отер ей глаза прекрасным синим платком с павлином и отдал его ей.

Голос сэра Уоми был снова мягок и проникал в сердце. А от лица его и от всей его фигуры точно свет шел.

Анна низко ему поклонилась; он обнял ее, прижал к себе, и я видел, как она вся содрогнулась в его руках. Когда она повернулась к нам, она точно уносила на себе часть его отраженного сияния.

Не забудь, в пять часов у княгини, шепнул И. выходящему Ананде.

Вскоре сэр Уоми и И. уехали, оставив больную на нас с Хавой.

Ты будь все время с больной: если бы к Хаве пришли неожиданные гости она справится с ними. Ты же, что бы ты ни услышал внизу, оберегай больную, не покидай ее и не пропускай к ней никого. Если же Хаве нужна будет помощь, мы ей ее пришлем, сказал мне сэр Уоми. Могу я надеяться на тебя? глядя мне в глаза, точно сбрасывая мою черепную коробку, спросил меня сэр Уоми.

А если Хаву будут убивать? Мне тоже сидеть, не спасая ее? в ужасе спросил я, вспоминая Жанну и князя.

Все трое расхохотались, и так весело, что я понял, какой глупый и жалостный вид был у меня.

Можешь быть спокоен. Не так легко убивают людей. Но вот тебе флакон. Если здесь будут очень шуметь, брось его прямо вниз, он разобьется и напугает непрошеных гостей.

Сэр Уоми положил мне на голову руку, от чего по мне пробежала волна счастья и силы. Он подал мне небольшой флакон и покинул нас, сев снова в коляску вместе с И.

Я держал флакон в руке. Я все-таки не мог всего взять в толк, а понял только, что и Анна, как и Генри, не исполнила чего-то и огорчила Ананду. Анна, казавшаяся мне совершенством! Анна, которую я едва мог признать женщиной земли!

«Боже, подумал я. Неужели и Наль? Наль, для которой брат пожертвовал всем, отдал жизнь, неужели и Наль может ему изменить, нарушить свой обет и причинить ему скорбь?»

О чем вы так стонете, Левушка? услышал я ласковый голос Хавы.

Я разве стонал? Это мне померещилось что-то. Я ведь «Левушка лови ворон». Вот и сейчас вороню, а надо мне быть возле Жанны. Проводите меня, пожалуйста, к ней. Я должен думать только о ней. А вас защищать только этим флаконом. Там, наверное, какое-нибудь смрадное лекарство.

Хава рассмеялась, сказала, что я, вероятно, буду иметь случай в этом убедиться, и мы поднялись к Жанне.

Войдя в привычную комнату Жанны, я не сразу увидел больную. Положительно все было переставлено в этой комнате; и кровать Жанны, задернутая красивым белым пологом, стояла совсем в другом месте за перегородкой в самом конце комнаты.

Это вы, Хава, так неузнаваемо переставили все в комнате? спросил я.

Признаться, мне очень хотелось бы сказать, что это я. Но, к сожалению, должна вам сказать, что все здесь, вплоть до этого прекрасного белого полога, сделано руками самого И. Мы с няней были только парой негритосов на посылках. Я долго рассматривала этот полог, но даже и понять не могу, из чего он сделан. Тонок, как бумага, мягок, как шелк, и матовый, как замша, вот и разберись. Очень я хотела спросить И., где он нашел эту вещь, да не посмела.

Я подошел к пологу и тотчас же узнал ту материю, из которой был сделан халат, присланный Али моему брату перед пиром.

Это ему, несомненно, прислал Али, важно ответил я, гордясь своим знанием.

Али?! воскликнула Хава с удивлением. Неужели Али? Почему вы так думаете? Правда, перед нашим отъездом сюда к сэру Уоми приезжал человек с посылкой от Али. Но не думаю, чтобы эта вещь была прислана оттуда. Рано утром, почти на рассвете, И. куда-то выходил, а потом я увидела висящим этот полог. Но я слышу стук колес, прервала разговор Хава. А вот и экипаж остановился подле магазина, продолжала она. Колокольчик зазвенел! Батюшки, вот так стук! Этак, пожалуй, все мертвые проснутся, весело говорила негритянка, спускаясь вниз и велев мне запереть дверь спальни Жанны.

Оставшись один, я стал присматриваться к Жанне. Прелестное личико, точь-в-точь такое, каким мы увидели ее в первый раз на пароходе в углу палубы четвертого класса между ящиками. У нее, очевидно, был жар, и спала она тяжелым, глубоким сном.

Внизу сначала все было тихо; разговор был слышен, но слова не долетали.

Можете вы понимать, что вам толкуют? вдруг услышал я гнусавый, пронзительно-повышенный голос и мгновенно признал в нем голос любимого, младшего сына Строгановой.

Не вы нам нужны, а ваша хозяйка. Мало ли какая фантазия придет кому-нибудь в голову? Хозяйка ваша могла нанять вас, считая, что на такую приманку посмотреть кому-нибудь лишний раз захочется и лишняя шляпа улетит из магазина. Но у нас дело не шляпное, а такое, которое вашей башке не понять. Позовите сию же минуту сюда хозяйку! кричал наглый мальчишка.

Я так и представлял себе его кудрявую голову в феске, его красивое, презрительное, капризное лицо, выражение которого было отталкивающее, противное.

Прислушиваясь к тому, что делалось внизу, я решал вопрос, когда же будет для меня пора приступить к моей химической обструкции, которая, как я полагал, заключалась в данном мне флаконе.

Слов Хавы, стоявшей, очевидно, спиной к лестнице, я не разбирал, но тон ее голоса был ровный и веселый, что, вероятно, немало бесило мальчишку.

Теперь заговорил другой, женский голос, заговорил тоже сразу в повышенном тоне. Я голоса не узнал, но постепенно понял, что это Строганова.

Мой друг передал вашей хозяйке некоторые драгоценности на хранение, услышал я. Он поручил нам получить эти вещи назад сегодня же. Он был очень болен эти дни и не мог передать нам своего желания раньше. Сегодня крайний срок; вещи немедленно должны быть ему возвращены. Вот его письмо вашей хозяйке, но передам я его ей сама, в ее собственные руки. Ступайте и приведите ее сюда. Не заставляйте нас подыматься наверх, потому что вам будет очень плохо, говорила женщина.

Да что с ней толковать! Прочь с дороги! орал мальчишка.

Не смейте прикасаться ко мне вашими грязными руками, или вам уже наверное будет плохо, раздался голос Хавы, и такой сильный, спокойный, властный, что я и рот раскрыл.

В магазине что-то упало, Строганова взвизгнула. Я решил, что настало мне время действовать, кинулся к двери, открыл ее и уже занес руку, чтобы швырнуть флакон, как внезапно внизу воцарилась мертвая тишина.

Я свесился с перил и увидел в дверях магазина фигуру, закутанную в темный плащ. В сумерках я не сразу только услышав голос узнал И.

Сядьте на место, молодой человек! И молчите, если вы плохо воспитаны и не знаете, как подобает культурному юноше вести себя в чужом доме, вдобавок в доме одинокой трудящейся женщины. Вы потом принесете свои извинения мисс Хаве за ваше грубое поведение. Теперь же сидите, как бессловесное животное, так как вы и есть животное.

Ох, как грозно глядел И. и как звучал, точно гром, его голос.

Как и зачем пришли вы сюда, мадам Строганова? обратился он к женской фигуре, спрятавшейся за сына. Ваш муж, Анна и Ананда вам категорически запретили являться сюда. Как решились вы нарушить их запрет? спрашивал И.

Да что с вами, доктор И.? Я еле знаю вас, вы для меня первый прохожий, и вдруг вы осмеливаетесь задавать мне какие-то вопросы. Я не девочка! Будьте любезны вызвать ко мне Жанну. Если она не явится сюда немедленно, я буду знать, что она украла переданные ей моим другом вещи чрезвычайной ценности. И мне придется обратиться к помощи полиции.

И. засмеялся.

Что цените вы выше: браслет или нож, который вы передали Жанне, чтобы меня заколоть? Человеческая жизнь не представляет для вас ценности, поскольку она лично для вас не интересна; поэтому я вас и не спрашиваю, во что вы ценили жизнь несчастной Жанны, мою, Левушки, князя. Я вас спрашиваю, что будете вы искать через полицию: нож или браслет?

Строганова тяжело опустилась в кресло. Ее красивое лицо побледнело так, что темная кожа покрылась белым налетом.

Ваши дерзости я сносить не намерена, прошипела она. Вы можете совершенно быть уверены, что без вещей я отсюда не выйду. Поэтому не тратьте времени и подавайте сюда вещи, как раздраженная тигрица, все повышая голос, завыла Строганова.

Вы не только уйдете без этих вещей, которые вам не принадлежат, к вашему счастью, чего вы даже не понимаете. Но и немедленно положите на стол тот амулет, что Ананда подарил Анне и что вы украли у нее сегодня час назад.

Ваша подлость... Строганова не договорила. Глаза И. сверкнули как два топаза; он вытянул руку по направлению к ней и сказал:

Можете посмотреть на вашего любимчика. Если вы не желаете прийти в такой же вид, удержите ваш язык и манеры в границах приличия.

Я посмотрел на любимчика. Он походил на бешеного пса. Глаза его выражали предельную злобу, язык висел изо рта, и слюна бежала на его белоснежный жилет. Феска съехала на лоб; он был так ужасен, что смотреть на него я не мог.

Мать, увидев сына в таком виде, не бросилась ему на помощь, не вымолвила ему ни одного любящего слова; она думала только о себе и сказала И., доставая из сумки амулет и кладя его на стол:

Возьмите ваш амулет. Подумаешь, какая драгоценность! Не смейте меня доводить до такого мерзкого состояния, в каком сейчас мой сын. Подайте мне браслет, и мы уйдем.

На столе лежал дивный золотой медальон, в крышку которого была вделана фиалка из аметистов. Я сразу увидел, что кольцо капитана было такой же работы, как этот медальон.

Браслет сейчас в вашем собственном доме. Он отдан той, кому предназначался, ответил ей И.

Это самая наглая ложь, выкрикнула Строганова. Тот, кому принадлежит браслет, требует его немедленно обратно. Понятно ли вам, что я не могу уйти отсюда, не имея его при себе? Я дала слово Браццано привезти ему немедленно его драгоценности.

Много слов и обетов давали вы в вашей жизни. Вы клялись у алтаря в любви вашему мужу, пересчитайте, сколько раз вы ему изменили. Вы дали Анне три года назад обещание не преследовать ее своей настойчивостью и приставаниями, чтобы она вышла замуж за Браццано. В результате вы продались ему, продали ему сына, дочь и сегодня обокрали ее, коснувшись самого дорогого и священного, что у нее было.

Но слово, которое вы дали Браццано, вы нарушить боитесь, потому что эта гадина пригрозила вам и вашему сыну смертью? Посмотрите на себя. Чей жемчуг на вашей шее? Чьими кольцами унизаны ваши руки? Чье платье надето на вас? Чей ридикюль в ваших руках? Несчастнейшая из женщин! Опомнитесь, сбросьте с себя все эти вещи, и вы поймете хоть часть того ужаса, в какой вы сами закопали себя.

Под взглядом И. Строганова положила на стол свой ридикюль, но И. велел Хаве взять немедленно со стола медальон, чтобы он не касался больше ридикюля Строгановой, откуда она его вынула. Медленно, точно лениво и сонно, Строганова сняла жемчуг, серьги, кольца и браслеты, которых на ее руках бряцали десятки, по восточной моде.

По мере возрастания кучки золота и камней на столе, женщина становилась жизненнее. Наконец, точно побеждая какое-то последнее препятствие, она вытащила из-за корсажа тончайшую платиновую цепочку, на которой висели огромная черная жемчужина и такой же огромный розовый бриллиант.

Положив и их на стол, она глубоко вздохнула, открыла глаза и с удивлением оглянулась вокруг.

Что все это может значить, доктор И.? Разве мне было дурно? спросила она.

О, да. Вам было очень плохо. Но теперь уже гораздо лучше. Ведь вы дышите легче? ответил ей И.

И легче дышу, и как-то не чувствую себя скованной. Но почему все мои вещи здесь лежат? опять спросила она. Она протянула руку и хотела снова надеть свои вещи, но И. остановил ее.

Подождите немного, придите окончательно в себя. Выпейте кофе, и он подал ей чашечку кофе, но я заметил, что он растворил в ней частицу пилюли Али.

Хава поднялась ко мне и взяла у меня флакон сэра Уоми. Я уже приготовился к ожидаемому смраду и был поражен, когда увидел, что Хава положила все вещи Строгановой на поднос, открыла мой флакон, в котором оказался такой же желтый порошок, каким сэр Уоми обсыпал нож и браслет в доме князя.

И. высыпал порошок на драгоценности Строгановой, поджег его и сказал мне:

Подай Жанне питье из стакана и перемени компресс.

Я быстро выполнил приказание. Проснувшаяся Жанна выпила питье, не узнавая меня, повернулась на другой бок и через мгновение опять заснула.

Когда я вернулся к моему наблюдательному посту, порошок уже догорал. Вся комната была полна дыма и смрада, что-то лопалось, точно выстрелы из маленького револьвера, вдруг что-то разорвалось с большой силой, и у Строгановой вырвался крик ужаса.

Вам теперь нечего бояться, сказал И. Носить эти вещи было страшно. Сейчас они уже безвредны. Левушка, ты специалист протирать бриллианты вот тебе жидкость и платок, поманил меня И. к себе, указывая на лежавшие драгоценности.

Я мигом что тебе Верзила очутился подле него и принялся за дело. В каком печальном состоянии оказались драгоценности Строгановой! Прекрасная черная жемчужина разлетелась в мельчайшие куски, как стекло. Вместо розового бриллианта лежал кусок лопнувшего черного угля. Из всей груды ее бриллиантов и колец осталось около десятка прекрасных вещей.

Посмотрите сюда, сказал И. Строгановой. Вещи, которые вы считали золотыми, оказались просто медью и серебром. Позолота слезла с них, и вы можете убедиться, чего они стоили. Все камни, за исключением оставшихся, были просто отлично шлифованным горным хрусталем. А вы носили все эти поддельные тяжести, принимая их за умопомрачительные ценности.

Строганова молча качала головой.

Все эти уцелевшие вещи подарил мне мой муж. А все, что оказалось хламом, дарил мне Браццано, уверяя, что стоимость вещей так огромна, что на них можно купить целое княжество, выговорила она со стоном, с досадой, с раздражением.

Для Браццано, быть может, эти вещи и были ценностями. Но что подразумевал он под ценностью, то непонятно вам сейчас. Вскоре вы это узнаете. Вы можете теперь надеть безнаказанно свои кольца и браслеты. Но внутри, в ридикюле, у вас тоже немало мусора, который надо выбросить.

Строганова надела свои драгоценности, открыла ридикюль и вскрикнула. Письмо Браццано, которое было дано для передачи Жанне, все обуглилось и развалилось на куски.

При виде превратившегося в пепел письма, сын Строгановой замычал и заерзал на своем стуле.

Закройте рот, вытритесь, примите человеческий облик и отвезите вашу мать домой, сказал повелительно и грозно И. Бойтесь ослушаться моего приказа. И помните только об этой минуте, а не о страхе перед Браццано. Вы еще молоды и можете поправить все, что по своей наивности наделали в жизни. Я верю, что вы можете еще стать честным человеком, а не низкопробным негодяем.

Помните же об этой минуте, о своем состоянии здесь и желайте вырваться из рук шарлатана, наложившего на вас и вашу мать свои гипнотические путы, говорил И., глядя пристально на несчастного юношу.

Через некоторое время мать и сын вышли, я помог Хаве убрать всю оставшуюся от мнимых драгоценностей дрянь, умылся и возвратился к И. Мы все вместе поднялись к Жанне.

Она продолжала спать. Дыхание ее было ровное, и И., наклонившийся над нею, сказал нам, что жар у нее спал.

Он ничего не рассказывал нам обо всех событиях, а я ни о чем не спрашивал. Меня очень интересовал вопрос о детях Жанны, так как я не слышал никаких звуков в их комнате.

Хава, Левушка останется покараулить Жанну, а мы с вами съездим за детьми, которых Анна устроила пока в своем доме. Кстати, я еще днем хотел тебе сказать, Левушка, что вернулся капитан. Я видел его. Он мечется по делам, но обещал мне к восьми часам прийти сюда. Я не сомневаюсь, что он сдержит слово, и тебе будет радостно встретиться с нашим милым другом. Я не накладываю вето на твой язык, Левушка; напротив, ты окажешь мне большую услугу, если расскажешь все, что пережил за это время, капитану. Милый он человек, спешил Бог знает как, чтобы иметь лишний день в своем распоряжении в Константинополе и провести его с нами. По расписанию он будет стоять здесь дней пять. Дождитесь с ним моего возвращения. Ты, бедный мой мальчик, давно ничего не ел. Ну, зато пойдем к кондитеру, «Багдад» в лучшем виде преподнесу тебе.

Дорогой Лоллион, я готов ничего не есть и не пить еще два дня, только бы не видеть ни вас, ни Ананду печальными и такими утомленными. Что бы я не дал, чтобы ваш день был легок, прошептал я, вися на шее милого друга и еле сдерживая слезы.

Вот так храбрец! Это где же видано, чуть не плакать взрослому мужчине? вдруг услышал я рядом с собой голос Хавы. Извольте поддерживать свою репутацию весельчака, а то вы начинаете и мои глаза превращать в слезливые потоки. Она смеялась, но я уловил в ее смехе не горечь, а что-то особенно меня поразившее, чему я не мог подыскать определения.

Я удивленно посмотрел на нее и сказал:

Если сэр Уоми спросит меня еще раз: «Как смеется Хава?» то я ему скажу, что в ее смехе звенит не хрусталь, а звук разбитой фарфоровой вазы.

Господи, господин Следопыт, я вас умоляю не давать такого чудовищного определения моему смеху, протестовала Хава. Уж лучше скажите ему, что смех чернокожих негармоничен вашему слуху.

Этого я сказать не могу, потому что мой великий друг Флорентиец однажды объяснил мне, что кровь всех людей красная, а И. научил меня понимать, что такое любовь к людям. Я равен вам, как и вы мне, по нашим правам на жизнь и труд. Как же я могу сказать, что слиться в гармонии с вами не могу? Я могу подслушать трещину вашего сердца и молчать о ней, но не могу выключить себя из той атмосферы, в которой оно жалуется мне, когда вы смеетесь.

Хава развела руками и повернулась к И.

Помилосердствуйте, И. Этот мальчик меня без ножа режет.

И. весело засмеялся, потрепал меня по плечу и сказал Хаве:

Скорее, пожалуйста, я хочу вернуться до девяти часов. Я очень рад и могу сказать только одно: устами младенцев глаголет истина.

Молча накинула Хава пелерину, они вышли, я запер двери и остался один в магазине.

 

<Оглавление>   <далее>


 
  на главную Agni-Yoga Top Sites Твоя Йога
  Webmaster - Владислав Шпурик