Н.К. Рерих: "Путь"

К. Антарова - "Две жизни" (кн.2, фрагмент 12)

Прочтя письмо, Тендль сложил его и положил на стол, рядом с завещанием. Пасторша встала, подошла к столу и, брезгливо отбросив письмо Алисы, взяла в руки завещание.

Если я не ошибаюсь, завещание должно быть подписано не менее чем двумя свидетелями.

Так точно, здесь стоят подписи даже трех свидетелей. Но что вы хотите этим сказать? спросил старый адвокат.

Хочу проверить, те ли самые люди привезли документ, которые его подписывали.

На первом месте стоит подпись лорда Бенедикта, сказал адвокат. Его здесь нет. Вместо него уполномоченный им лорд Амедей Мильдрей. Вот документ, удостоверяющий его права.

Он протянул бумагу пасторше.

Я думаю, мама, что здесь все в порядке. И чем скорее мы кончим это тоскливое испытание, тем приятнее будет и нам, и нашим гостям. Это так необычайно любезно с вашей стороны, лорд Мильдрей, что вы приехали к нам, сказала Дженни, совершенно изменив свой тон. Садитесь сюда, мне хочется поговорить с вами кое о чем. Как вы, вероятно, соскучились в деревне, без общества, без развлечений. Нельзя же считать обществом нашу маленькую дурнушку Алису. Она там одна и составляет весь фрейлинский штат графини Т., смеясь закончила Дженни, принимая самые обворожительные из своих поз кошечки.

Молча, внимательно смотрел на нее Мильдрей.

Вы не так представляете себе, что такое общество, мисс Уодсворд, наконец сказал он, опускаясь в кресло. Общество лорда Бенедикта, собранное им у себя в деревне, в том числе, конечно, и ваша сестра, это самое изысканное ядро людей. И вращаться в нем это не только счастье для меня, но и очень большая честь. А женщины вроде графини Т. и вашей сестры могут заставить забыть, что вообще есть еще женщины на свете.

Дженни, точно упавшая с облаков, смотрела во все глаза на Мильдрея. В первый раз в жизни она почувствовала себя не только растерянной, но и сраженной.

У меня есть лично для вас еще одно письмо от лорда Бенедикта, продолжал Мильдрей, подавая девушке конверт уже знакомого письма Флорентийца. Если желаете прочесть его сейчас, быть может, написать ответ, мы с Сандрой подождем. И если обе наследницы ничего не имеют против, я попрощаюсь с юристами и не буду больше отнимать их драгоценного времени.

Мы не возражаем. Можете отправить всю эту юридическую челядь! резко выкрикнула пасторша. Но, вспомнив, что Тендль также принадлежит к этой челяди, Тендль, оказавшийся богачом и завидным женихом и уже однажды сегодня здесь оскорбленный, осеклась, сконфузилась и по обыкновению взбесилась.

Что же вы все стоите, Сандра? Неужели еще вас упрашивать о милости сесть, сорвала она всю злобу на Сандре, печально на нее глядевшем.

Благодарю, леди Катарина. Я так поражен приемом, который сегодня мы встретили в этом всегда радушном при жизни лорда Уодсворда доме, что не могу еще прийти в себя от глубокой сердечной боли. Сегодня, мне кажется, я вижу здесь витающую тень хозяина. Я еще слышу его чудесный голос. В песнях, в словах, в поступках и действиях он звал как живой пример к любви.

К любви, к любви! уже истерически выкрикнула пасторша. Он ограбил нас, гонит на улицу и это все, по вашему, любовь!

Пастор отдал каждой из вас с такой справедливостью все, что имел, леди Катарина, что никакой судья не мог бы придумать лучше...

Что вы можете понимать в справедливости! Вы будете таким же книжным червем, каким был ваш покойный друг. Чтобы я не могла распоряжаться капиталом! Чтобы после моей смерти обе девчонки стали богатыми женщинами, а я должна едва прилично жить! И это справедливость! и, хлопнув дверью, она вышла из комнаты.

Оставшись с Мильдреем и Сандрой, Дженни никак не могла овладеть собой. Наконец, взяв письмо в руки, она сказала Мильдрею:

Письмо, кажется, объемистое. Видно, пословица: «Рыбак рыбака видит издалека» оправдалась на дружбе моего отца и лорда Бенедикта. Многоречие моего папаши, должно быть, отвечало таковому же лорда Бенедикта, взвешивая на руке письмо, саркастически улыбалась Дженни.

О, бедняжка, бедняжка Дженни! почти с отчаянием воскликнул Сандра. Как можете вы быть так слепы! Ведь получить письмо от лорда Бенедикта такое счастье, за которое многие и многие отдали бы полжизни. А вы издеваетесь.

Быть может, для кого-то это и счастье. Что же касается меня я глубоко равнодушна ко всяким мистическим счастьям и предпочитаю иметь его в своем кармане, все тем же тоном продолжала Дженни.

Вот на этот-то крючок и попадаются люди. Их засасывает сатанинская жажда богатства, а потом... все вопросы чести и света гаснут под давлением этой страсти. Я видел немало печальных примеров, где начиналось от погони за богатыми женихами, а кончалось выпадением из общества, тихо говорил Мильдрей.

Лицо Дженни было бледно, глаза метали злые огни, руки ее судорожно разорвали конверт, как будто вместе с ним она хотела разорвать самое письмо.

Пока Дженни занялась письмом, Мильдрей подошел к Сандре и отвел горестно глядевшего юношу к окну. Здесь оба они, глядя на прекрасный, но уже запущенный сад, думали об отсутствующих сейчас отце и дочери, ухаживавших за цветами и бывших душою осиротевших теперь дома и сада. Как ясно было им обоим, что вся красота, весь мир и уют ушли от этих красивых женщин, понимавших только внешнее, ценивших только то, что можно было ощупать руками.

Я не в силах сейчас прочесть всю эту галиматью! вдруг резко закричала Дженни. Вы можете, сэр уполномоченный, передать вашему лорду, что он напрасно ломится в открытую дверь. Я не Алиса, мне его покровительство не нужно. А что касается его опекунства над Алисой, то об этом мы еще поспорим. При живой матери и совершеннолетней сестре шестнадцатилетний подросток не нуждается в постороннем опекунстве. Мы подадим в суд, у нас есть достаточное количество фактов, чтобы доказать, что уже больше двух лет пастор был не совсем нормален.

О, Господи, Дженни, не срамите себя перед всем миром, всплеснул руками Сандра. Ведь величайший труд пастора, которым он приобрел мировую известность, окончен именно в эти два года. Ну в какое положение вы себя поставите перед судом? И неужели в вас нет ни капли милосердия к памяти отца? Вы способны вытащить его имя, такое чистое и славное, на помойную яму сплетен и пересудов?

Я не сомневаюсь, что расчет именно на так называемое наше благородство а на самом деле на глупость и был у лорда Бенедикта, когда он смастерил эту игру с завещанием. Но мы на этот крючок не поймаемся, нет. Мы выведем весь этот заговор на чистую воду! все больше приходя в ярость и крича, вне себя кончила Дженни.

Будет лучше для вас и для нас, мисс Уодсворд, если мы покинем этот дом, с полнейшим самообладанием и спокойствием сказал Мильдрей. Но тон его голоса, властный, решительный, не терпящий возражений, так поразил Сандру, что он растерянно смотрел на своего всегда такого кроткого друга. Обычно мягкий, слегка сутуловатый Мильдрей стоял выпрямившись во весь свой высокий рост. Глаза его приняли стальной оттенок, и лицо носило выражение непреклонной воли. Если бы Сандре кто-либо рассказал о таком Мильдрее, он бы весело смеялся такой шутке.

Воспитанность в женщине, которая хочет быть дамой общества, вещь совершенно необходимая, мисс Уодсворд. Но простая честь, помимо всякой воспитанности, могла бы удержать вас от ряда оскорблений, которые вы нанесли сегодня людям. Те, кого вы считаете выгодными женихами, но которых вы не рассмотрели сразу по своей близорукости и эгоизму и потому оскорбили их, не будут мстить вам. Но они отдадут ваше имя такой же трепке общественной сплетни, как сделаете это вы, если только решитесь оскорбить публично память вашего отца. Никогда жизнь не простит вам вашего бессердечного поведения сегодня. Что же касается всех оскорблений, нанесенных вами сегодня лорду Бенедикту, то величие и великодушие его вас, разумеется, прощают, в чем вы будете иметь случай, несомненно, убедиться.

Поклонившись Дженни, мужчины вышли в переднюю и покинули дом пастора. Но добраться до деревни им было суждено не так скоро и просто, так как Сандра почувствовал острую боль в сердце и им пришлось остановиться у аптеки, где они просидели больше часа и опоздали на поезд. Когда наконец коляска подвезла их к деревенскому дому, Флорентиец ждал их на крыльце и сейчас же велел Сандре лечь в постель, предварительно приняв лекарство.

Теперь ты на себе испытываешь, мой друг Сандра, как иллюзии крепко держат в цепях человека. Ты болен, потому что все последнее время ты засорял свой организм страхом, слезами и раздражением. Твой сердечный припадок надо бы назвать не сердечным, а припадком скорби и ужаса. Учись побеждать все, что давит твой дух. Независимость и свобода духа человека вот основа его истинного здоровья. Надо бы говорить, что у человека не припадок печени, а припадок корыстолюбия. Не припадок болей под ложечкой, а припадок страха и уныния. Иди ложись, отдыхай. Вынеси на своих плечах все пороки Дженни, которые ты сегодня увидел, со всем мужеством, понимая их как ее злейших врагов. Вынеси, точно корзину с грузом, и развей по ветру. Но развей только после того, как найдешь в себе доброту принять в свое сердце ее образ и думать о ней, ища всех путей ей помочь.

Простившись с Сандрой, которого он поручил попечениям Артура, лорд Бенедикт прошел в свой кабинет, куда пригласил и Мильдрея. Подкрепив проголодавшегося гостя легким ужином, Флорентиец рассказал ему, что состояние Алисы, при которой неотлучно дежурят Николай, Наль и Дория, гораздо лучше, но сознание к ней еще не вернулось.

Надо благодарить жизнь за ее болезнь, Мильдрей. От скольких мучительных минут она избавила Алису.

Да, если бы ей пришлось присутствовать при тяжелейшей сцене сегодня и увидеть всю бездну жестокости и холодности ее родных она, наверное, заболела бы, если бы и была здорова. Лорд Мильдрей передал Флорентийцу все подробности происшествий в доме пастора, вплоть до угрозы судом и отношения Дженни к его письму.

Я в этом не сомневался. Но все же обязан был сдержать слово, данное пастору, и выполнить все до конца. Бедная Дженни, как будет печальна ее жизнь и как ужасна старость. Ей будет еще один раз предоставлена возможность отойти от зла, и она снова ее отвергнет. А когда жизнь покажется ей адом и она сама обратится ко мне я уже мало буду в состоянии сделать для нее. Спасибо, друг, за оказанное мне вами содействие. Вы очень устали за последнее время, разъезжая по моим поручениям. Я оценил вашу твердость и усердие, на которые можно положиться, и не забуду о них. И все же это не конец моим поручениям. Завтра утром я буду просить вас поехать в контору к мистеру Тендль и отвезти ему мое письмо. Если найдете возможным, постарайтесь привезти его с собой ко мне сюда. А теперь еще раз спасибо, идите отдыхайте и не беспокойтесь об Алисе.

Когда я подле вас, лорд Бенедикт, я никогда не знаю ни страха, ни волнения. Только тогда, когда я чувствую себя отъединенным от вас как в ту ужасную ночь, когда вы бросили мне записку в окно, я страдаю и сознаю себя беспомощным и несчастным.

Кто раз мог встретиться со мной или хоть узнать обо мне, тот уже никогда не может почувствовать себя одиноким. Кому же, как вам, протянута моя рука, тот не может знать ни страха, ни отчаяния. Тот, кто живет в полном самообладании, тот всегда держится за мою руку. И все его дела от самых простых до самых сложных я разделяю с ним. Если же раздражение вклеивается в его дела значит, он выпустил мою руку, нарушил в себе гармонию и сам не может удержать моей руки в своей, хотя я ее и не отнимал. Помните об этом, мой друг, и старайтесь даже в такие тяжкие дни, как сегодня, хранить в сердце не только равновесие, но и радость.

Простившись с Мильдреем, Флорентиец поднялся к Алисе, побеседовал с Наль и возвратился к себе, когда весь дом уже погрузился в сон.

Долго сидела Дженни после ухода Сандры и Мильдрея и никак не могла прийти в себя. Мысли ее бегали по всей ее жизни, от самого детства и до этой последней минуты. Но ни на чем она не могла сосредоточиться. То ей удавалось несколько успокоиться на мысли, что сумма денег, оставленная лично ей, и проценты с капитала матери обеспечивают им безбедное существование. То она начинала сравнивать себя с Алисой и снова в ней закипало бешенство. То ей казалось совершенно необходимым, точно кому-то назло, выйти немедленно замуж. Но и тут ее охватывало раздражение. За последнее время она нередко проводила время с мистером Тендлем. Она принимала его как кавалера своих прогулок. Ездила с ним кататься, в театр, обедать и ужинать в рестораны. Но ни разу она не спросила его о его жизни, профессии и занятиях. Она просто видела в нем сносного, развлекающего поклонника, считая, что он достаточно вознагражден за все свои траты, имея право любоваться ее красотой. Когда же оказалось, что Дженни проворонила удобный случай, что Тендль был богатым помещиком, человеком с положением и связями, что его занятия адвокатурой были фантазией от безделия и женихом он был завидным, у Дженни сдавливало горло от ярости, что она сама его оскорбила и оттолкнула.

Измученная, не умеющая владеть собой, девушка чувствовала себя первый раз в жизни совершенно одинокой. Только сейчас, под раздававшийся в мертвом доме храп пасторши, она оценила тяжесть потери отца. Как ни протестовала она при его жизни против его правил, против огромной чести, которой он требовал от всех в доме и которая стесняла Дженни, она знала, что в отце она всегда найдет друга, поддержку и утешение. Даже в тех случаях, когда Дженни бывала кругом виновата, пастор никогда не возвышал голоса. Он только так страдал за нее сам, что дочь уходила умиротворенная. И при его жизни Дженни ничего не боялась. А теперь в ее душе был такой страх завтрашнего дня, что ей хотелось приникнуть хотя бы к чьему-либо плечу, чтобы почувствовать опору. Вспомнив о письме Флорентийца, она начала его читать. И чем дальше она читала, тем становилась спокойнее. Казалось, каждое слово раскрывало ей ее ошибки. Ей захотелось увидеть лорда Бенедикта, говорить с ним, примириться с сестрой...

Внезапно пасторша вошла в зал.

Что ты сидишь в потемках, Дженни? Нам с тобой надо переговорить о тысяче вещей и принять какое-то решение. И чем скорее мы это сделаем, тем легче будет нам выпутаться из всех трудностей.

Пасторша опустила шторы и зажгла лампу. И все обаяние письма, которое Дженни успела спрятать от матери, улетело. Вместе с матерью в комнату ворвался вихрь страстей. И снова в Дженни запылали бунт и протест.

Будем ли мы с тобой судиться с Бенедиктом? Ведь Алису вырвать у него без суда будет невозможно. А нам девчонка необходима в доме.

Я думаю, мама, подождем до завтра с обсуждением этого вопроса. Надо спросить кого-либо опытного в юридических делах. Мы с вами ничего в этом не понимаем.

Кроме Тендля, Дженни, у нас нет сейчас никого, кто бы мог растолковать нам юридическую сторону дела. Тебе надо написать ему письмо с извинениями и пригласить к себе. Он так влюблен, что, конечно, все извинит и будет радехонек прискакать.

Ах, мама, с самой смерти папы вы не даете мне ни мгновения побыть одной и подумать о чем-нибудь, кроме материальной стороны жизни. Но я могу не желать...

Дженни, ты знаешь, как я тебя люблю, перебила дочь пасторша. Я охотно увезла бы тебя в самое шумное место, где бы ты могла развлечься. Но именно сейчас мы с тобой должны, не теряя ни минуты, все сообразить и принять определенное решение, как нам строить дальше нашу жизнь. У нас может быть только два плана, каждый из которых упирается или, вернее, начинается с одного и того же: Алиса должна быть возвращена домой. Возвратив ее, ты можешь выбирать: или немедленно выйдешь замуж за Тендля, или поедем путешествовать и искать подходящих тебе встреч. Замужество с Тендлем имеет, конечно, много преимуществ. Но закон английский строг о разводе в такой степени, что было бы немыслимо от него освободиться, если бы он оказался неподходящим мужем.

Да погодите, мама, решать этот вопрос о шкуре медведя, которого вы еще не убили. Я согласна написать Тендлю записочку и обещаю вам, что постараюсь повлиять на Алису, не доводя дела до суда. Она девчонка упрямая, но все же можно попытаться. Я ей напишу и буду звать ее приехать сюда повидаться с нами. Ну, а там мы постараемся ее не выпустить больше. Пусть ее опекун судится сам тогда с нами.

Нет, Алиса не упряма, Дженни. Если с ней обращаться ласково чего нам с тобой никогда не хотелось делать, из нее можно веревки вить. Покойный папенька не столько любил ее, сколько отлично понимал эту черту характера ее и пользовался ею. Девчонка воображала, что он души не чает в ней, и отвечала ему настоящей преданностью. Если хочешь, чтобы Алиса приехала, притворись тоскующей по ней, напиши побольше ласковых слов. Она размечтается, что ты заменишь ей дружбу отца, и приедет.

Умная Дженни, отлично понимавшая цельность и прямоту характеров отца и сестры, оценивала их отношения и дружбу по-настоящему. Она знала сходство вкусов и идей, на которых лежала их дружба. Но что единственный ход к Алисе была ласка и призыв к ее милосердию в этом Дженни не сомневалась. Написав коротенькую записку Тендлю, в шутливом тоне прося его извинения своему истерическому поведению что так понятно в ее положении, Дженни отдала записку матери, которая настаивала на необходимости отвезти ее лично молодому человеку.

Не столько пасторша верила в свои дипломатические таланты, сколько ей хотелось самой проверить слова адвоката и убедиться в богатстве Тендля, который жил, судя по адресу, на одной из лучших улиц. Так как и у самой Дженни теперь появилось любопытство к образу жизни поклонника, которого она согласилась перечислить в разряд женихов, то она не противоречила матери. Наскоро перекусив, пасторша отправилась в город. Дженни села за письмо к Алисе. Сначала ей казалось, что письмо это так легко и просто написать. Но прошло уже почти четверть часа, на листе красовалось трафаретное: «Милая Алиса», и дальше ни одна мысль не складывалась у Дженни. Привычное гордо-снисходительное отношение к сестре, властный, приказной тон, которым она всегда говорила с сестрой дурнушкой и швеей, не давал места чему-то другому, что сама Дженни понимала как ласковый тон.

Алиса продолжала ей казаться, по существу, глупым ребенком, упрямым в некоторых вещах, вроде любви к отцу и лорду Бенедикту, которых она чтила, как фетишей. Дженни вспомнила сцену в саду, когда она недостаточно почтительно, по мнению Алисы, выразилась о лорде Бенедикте. Вспомнился Дженни и весь вид Алисы, мелькнувшее отцовское выражение непреклонной воли. И она не знала, как ей пуститься в плавание с этим письмом, чтобы не сесть на мель или не разбиться о рифы всех своих дипломатических измышлений. Дженни пришло в голову, что хорошо бы вставить в письмо к Алисе кое-что из письма лорда Бенедикта, которое ей передал Мильдрей, так как, по всей вероятности, мысли лорда Бенедикта нравятся Алисе и привлекают ее. Но, переходя от порывов тишины к припадкам ярости, она нечаянно разорвала в мелкие куски письмо, а теперь ничего не могла из него вспомнить.

Наконец Дженни решила не упоминать о лорде Бенедикте, а взывать к гордости Алисы и доказать ей невозможность жизни в чужом доме в роли приживалки графини Т., тогда как родная сестра обречена ею на одиночество. Дженни так искренно поверила, что она жертва жестокости Алисы, что ей сразу стало легко начать письмо с целой серии обвинений сестре.

«Ты бросила нас с мамой на произвол судьбы и говоришь, что ты нас очень любишь. Ты даже не интересуешься, как мы живем и будем жить в этом старом, отвратительном, неуютном доме. Если ты думаешь, что для меня и мамы мыслимы те условия, которые ты нам предлагаешь, то, очевидно, ты совсем забыла о наших привычках и вкусах. Кроме того, если бы ты нас любила, ты не только не писала бы таких смехотворных распоряжений, но сказала бы отцу, что он от старости и болезни теряет всякое чувство понимания по-настоящему самых простых вещей. Ты же, Алиса, знаешь мои вкусы к роскошной жизни. Зачем же ты живешь при чужой женщине, которая может заменить тебя десятью швеями, а я могу иметь швеей только одну тебя. Ведь у меня не всегда же ты будешь сидеть дома. Скоро я выйду замуж, тогда можно будет подыскать тебе также приличного мужа. Твои вкусы так скромны, тебе так не нужен внешний блеск, что для тебя найти партию будет нетрудно. Если ты искренна в своих словах, не оставляй нас с мамой. Ты ведь знаешь, что вся наша с мамой предыдущая жизнь прошла в неудовлетворенности. То, чего нам с нею хотелось, все не нравилось отцу, и на все он накладывал свое вето. Теперь мы наконец можем начать жить, как нам хочется. Но для этого надо, чтобы ты была дома. А ты, злая девочка, покинула нас для своих деревенских вкусов. Если бы ты заупрямилась и не пожелала возвратиться немедленно домой, нам пришлось бы обратиться в суд. И на суде выяснилась бы картина ненормальности отца, огласки чего ты, наверное, не очень хочешь. Что касается твоего письма не его лирических мест, а той части, где ты даешь свои «распоряжения», то я просто их не принимаю всерьез. Но об этом мы поговорим дома, когда ты вернешься из своей достаточно затянувшейся отлучки. Я кончаю письмо и еще раз напоминаю тебе, что девушка из общества, случайно попавшая в пасторские дочки, вместо того чтобы занять в свете блестящее положение, не должна жить приживалкой в чужом доме. Возвращайся скорее домой и развяжи нам с мамой руки. До скорого свидания.

 Твоя Дженни».

Дженни осталась очень довольна своим письмом и, помня одну себя, полная сознания исполненного тяжелого долга, стала ждать возвращения пасторши. Через некоторое время леди Катарина возвратилась в довольно плохом расположении духа.  Дом  мистера  Тендля  оказался  отличным особняком. Но самого хозяина не только не было дома, но и вся прислуга была отпущена, кроме дежурных дворника и кухарки. Мистер Тендль жил на даче, домой заглядывал редко и бывал только по утрам в конторе дяди. Все эти сведения весьма неохотно дал ей дворник. С трудом удалось пасторше узнать адрес конторы адвоката. Разочарованные мать и дочь решили отправить письмо по почте, так как Дженни категорически воспротивилась желанию матери передать письмо Тендлю лично в конторе.

И Дженни, и леди Катарина, обе были раздражены неудачей. Обе чувствовали себя одинокими и обе не знали, чем и как себя занять. Поболтав о всяких пустяках, обе отправились спать, не признаваясь друг другу, как тревожно становилось у каждой на сердце и будущее, без мужчины, казалось им мало привлекательным.

У Дженни пробегали завистливые струйки по сердцу, когда она думала, что Алиса сидит в деревне, окруженная мужским обществом, и не знает никаких забот, которые целиком снял с нее богатый опекун.

И Дженни решила бороться с этим опекуном, вырвать у него Алису, чего бы ей это ни стоило. Если не Тендль, то кто-то другой, но замуж она выйдет, и лорд Бенедикт хорошо запомнит на всю жизнь, как ему насолила Дженни.

На этих приятных мыслях Дженни успокоилась и с твердо принятым решением легла спать.

 

Глава 9

 

Второе письмо лорда Бенедикта к Дженни. Тендль в гостях у лорда Бенедикта, в деревне

Возвратившись к себе в кабинет, Флорентиец, всегда сам разбиравший свою почту, долго был занят чтением писем. Ответив на некоторые из них короткими записками, сделав на других пометки, он призадумался, глядя на портрет пастора, стоявший на полке, неподалеку от письменного стола.

Да, друг, я тебе обещал позаботиться о твоих делах и детях, проговорил он, обращаясь к портрету. Я еще раз попытаюсь написать Дженни, хотя уверен, что кипящие в ней страсти, ярость и зависть уже настолько открыли двери ее сердца злу, что мне будет невозможно остановить катящийся к ней ком гадов. Думаю, что и девятый вал падения перекатится через нее. Но... во имя моего обещания тебе постараюсь вторично ей помочь.

Знавшим Флорентийца в его повседневных сношениях с людьми, видевшим его лицо всегда полным обаяния, бодрости и радостности трудно было и представить себе его лицо таким, каким оно было во время разговора с пастором на портрете. Необычайная нежность и печаль были в его глазах. На лице его лежала скорбь и печаль о пути другого человека, который сам создавал себе безвыходный круг мучений. Это прекрасное лицо, всегда такое юное, было строгим и бледным и таким постаревшим, точно мудрость целого века легла на него. Флорентиец взял бумагу и снова задумался, пристально всматриваясь вдаль.

«Дженни, писал он, сравните дату и час наших писем. Ваше письмо к Алисе все еще лежит перед Вами не отправленным, а я уже знаю его содержание, от первого до последнего слова. Знаю не только его содержание, но и весь хаос мыслей и чувств, в каких Вы сейчас живете. Я прошу Вас заметить дату и час, чтобы Вы не думали, что я вскрыл письмо больной Алисы. Я писал Вам, что сестра Ваша очень больна. Но Вы ни одним словом не выразили ей Вашего сочувствия. Многое я сказал Вам в первом письме. Но Вы прочли его невнимательно и разорвали в припадке ярости.

Я объяснил Вам, что злоба не невинное занятие. Каждый раз, когда Вы сердитесь, Вы привлекаете к себе со всех сторон токи зла из эфира, которые присасываются к Вам, как пиявки. Сегодня как и очень часто за последнее время Вы вся покрыты уродливыми красными и черными пиявками, с самыми безобразными головками и рыльцами, какие только возможно вообразить. И все они порождение Ваших страстей, Вашей зависти, раздражения и злобы. После того, как Вам будет казаться, что Вы уже успокоились и овладели собой, буря в атмосфере вблизи Вас все еще будет продолжаться, по крайней мере, двое суток.

Как Вы думаете, Дженни, кто может приближаться к Вам, пока уродливые существа сосут Ваши страсти и питаются ими? Ведь эти не видимые Вам пиявки сосут и питаются Вами совершенно так же, как обычно пиявки сосут кровь человека. Всякое чистое существо очень чувствительно к смраду этих маленьких животных. И оно бежит тех, кто окружен их кольцом, кто лишен самообладания. Чистое существо, встречаясь с человеком, привыкшим жить в распущенности нервов, в раздражительных выкриках и постоянной вспыльчивости, страдает не меньше, чем встречая прокаженного. Злой же человек, обладающий одним упорством воли, мчится навстречу такому существу, с восторгом видя в нем орудие для своих целей. Он, скрывая под лицемерной маской свои истинные побуждения, окружает свою жертву внешним блеском, заманивает богатством, иногда притворяется влюбленным или любящим. Но все это только ложь, интриги, а суть сдавить волю несчастного, чтобы овладеть им для своих целей зла и разрушения. Узнайте, Дженни, закон вселенной, закон, которому подчинено все духовное и материальное на земле: мир сердца определяет место человека во вселенной, как сила притяжения земли заставляет его ходить вверх головой.

Духовная сила человека это та светящаяся материя, что соткана миром его сердца. Эта материя как шар атмосферных токов окружает его. А притяжение земли ведет по ряду фактов и дел, миновать которые он не может в своем дне. Вам сейчас кажется, что Вы больны. Но это только те злые животные, которых Вы притянули к себе, теребят Вас, не дают Вам покоя. Лучше всего Вы сделаете, если приедете ко мне сюда. Я бросаю Вам несколько мыслей, для Вас совершенно новых, и еще раз памятью Вашего отца прошу Вас: оставьте старую привычку жить в постоянном раздражении. Стройте жизнь новую не на эгоизме и злобе, а на любви и радости.

Труд, так Вас пугающий, это единственный путь к пониманию смысла всей земной жизни для людей. Все, без исключения, должны на земле трудиться. Если же Вы будете жить в безделье, конец может быть только один: Вы дойдете до отчаяния. Вы скоро убедитесь, если будете упорствовать в своем образе жизни, что все доброе и светлое станет Вас избегать. И по такому признаку сможете понять, насколько зло приблизилось к Вам. Спешите спастись от него! Приезжайте на этих днях сюда, быть может, все еще поправимо. Вы можете здесь встретить людей нужных и приятных Вам, людей, уже несколько связанных с Вами, от которых зависит иной поворот Вашей дальнейшей жизни.

Послушайтесь моего зова, Дженни, мы никогда не знаем, где и что нас ждет. И не часто нам дано понимать, какое кольцо людей задето нашей жизнью и деятельностью. Если в три ближайшие дня Вы, Дженни, не приедете, я буду знать, что в Ваше сердце проникнуть доброте нельзя. Я прошу Вас еще и именем сестры: имейте милосердие к ней. Она больна, навестите ее. Не ходите в суд это бессмысленно. Дела Вы не выиграете, а Алисе причините тяжелый удар. Но так как ее чистое сердце не будет питать злобы к Вам, какие бы страдания Вы ей ни причинили, удар падет на Вашу же голову.

Я еще не теряю надежды видеть Вас у себя и еще раз повторяю: Вы можете встретить здесь людей очень ценных, очень нужных и интересных для Вас. Вся Ваша судьба может еще повернуться к счастью и радости. Но учтите, Дженни, что “может” не значит “будет”. “Будет” это деятельность человека, его энергия, превращающая в действие то, что быть “может”».

Запечатав письмо, Флорентиец вновь прошел к Алисе, где Наль сменил Николай, убедился в точности и аккуратности ухода и вернулся к себе. Снова присев к столу, он написал короткое, любезное письмо мистеру Тендлю, прося извинения за нанесенное ему оскорбление в его деле и приглашая провести конец недели в его деревне. Он написал еще записку лорду Амедею, прося его рано утром спуститься к нему в кабинет за письмами и поручениями в Лондон. Отнеся записку в почтовый ящик Амедея, Флорентиец возвратился к себе, улыбнулся портрету пастора, потушил свечи и перешел в спальню.

Мильдрея, спавшего очень крепко после утомительного дня, разбудил утром слуга, подавая ему почту. Первое, что бросилось Мильдрею в глаза, была записка Флорентийца, которую он лихорадочно схватил, как будто это было нечто самое ценное в жизни. Ознакомившись с содержанием письма, Мильдрей стал поспешно одеваться и через полчаса был в кабинете Флорентийца. Здесь, уже совершенно готовый, хозяин дома подал ему два письма, прося сначала завезти письмо Дженни, а затем съездить в контору адвоката и уговорить Тендля приехать вместе с Мильдреем в деревню, о чем он просит его в своем письме.

Дженни нежилась в постели, попивая шоколад, когда ей подали письмо лорда Бенедикта. Она сразу же узнала и длинный зеленоватый конверт и характерный почерк. Сердце ее забилось, и целая туча самых смешанных мыслей и чувств охватила ее. Разорвав конверт, она уже хотела читать письмо, как заслышала шаги матери. Дженни закрыла дверь комнаты на задвижку. Пасторша, имевшая привычку врываться в комнаты без стука, не могла войти к дочери, что ее тут же озлило.

Дженни, ты получила письмо от Мильдрея. Что он пишет? Да открой же дверь наконец! кричала она за дверью.

Я еще не читала письма, мама. Прошу вас, дайте мне возможность прочесть его спокойно. Я ведь не спрашивала вас, от кого и какое письмо принесли вам вчера вечером. Надеюсь, я могу требовать и от вас некоторой деликатности.

Да что с тобой, дочка? Неужели ты не понимаешь, что Мильдрей поважнее Тендля будет. Быть может, теперь Тендлю и письма посылать не надо.

Говорю вам, мама, оставьте меня в покое, озлилась в свою очередь Дженни, вспомнившая слова Мильдрея: «Такие женщины, как ваша сестра, могут заставить забыть, что на свете есть еще другие женщины». Точно иглы, укололи ее снова эти слова, и она еще раз, гораздо резче, попросила мать уйти.

За ночь несколько успокоившаяся, Дженни снова впала в возбуждение. Она прочла письмо раз, два, три, и каждый раз ей казалось, что она чего-то при первом чтении не поняла. Первым побуждением было полное отрицание всего письма в целом. Второй раз ей показалось приятным быть приглашаемой лордом Бенедиктом. После третьего чтения она решила, что поедет к нему непременно и немедленно. Дженни стала одеваться, обдумывая, как сообщить матери о своем новом решении. Никогда еще ей не было так радостно думать о наступающем дне, как сейчас. Точно дни детства вернулись, когда отец возил их к деду на елку.

Сверх всякого обыкновения, Дженни вышла из своей комнаты совершенно одетой. Пасторша, привыкшая видеть дочь по утрам в халате до самого завтрака, если та никуда не выезжала, обомлела.

Как? Ты выходишь в такую рань? В чем дело?

Дело в том, что я еду к лорду Бенедикту навестить больную Алису.

Пасторша даже села в кресло от изумления и не могла произнести ни слова. Дженни отлично знала эти минуты молчания матери, всегда предшествовавшие порыву бешенства. Она надеялась проскользнуть мимо нее и успеть выбраться на улицу, раньше чем мать опомнится, но у самой двери та ее догнала и с визгом вцепилась ей в руку. Убедившись в бесполезности своих усилий вырваться, Дженни возвратилась в гостиную.

Что все это значит? Как ты смеешь ехать туда без меня?

Вас туда никто не зовет. Зовут меня. Неужели вы думаете, что всю жизнь вы будете ходить за мной по пятам? Что же это за жизнь для меня начинается? чуть не плакала Дженни.

Дай письмо. Там, наверное, шантаж, которого ты не понимаешь. Дай сейчас же письмо, говорю тебе.

Письма я вам не дам. Но если вы обещаете прийти в себя, я вам его прочту. Господи, я думала, что папа деспот и тиран. Но такой тирании, как ваша, я и представить себе не могла.

Дженни вынула письмо из кармана костюма и прочла его матери. После целой тирады малолестных итальянских эпитетов по адресу лорда, всех его присных и самой Дженни леди Катарина воскликнула:

Да неужели же ты не понимаешь, что он боится суда? Тебе лестно, что тебя приглашают в аристократический дом и обещают каких-то нужных и интересных людей. А для чего здесь вся эта галиматья приписана? Ведь это только явный расчет на то, чтобы здравомыслящий человек ничего не понял. Сама-то ты что-нибудь понимаешь?

Все радостное, легкое настроение Дженни, с которым она одевалась, улетучилось. Ее недавнее желание поехать поскорее к лорду Бенедикту стало казаться ей легкомыслием. Гнев матери снова заразил ее и вызвал в ней ужас попасть в ловушку.

Послушай ты меня. Отправь письмо Тендлю с посыльным и жди либо ответа, либо его самого. И часа не пройдет, я уверена, как он явится.

Долго упрашивала дочь леди Катарина, и под влиянием этих уговоров все сумрачнее становилось у Дженни на сердце. Лицо ее стало мрачно, вся она точно съежилась, как будто тьма и холод окружили ее.

Вечная ваша песня, мама, о любви ко мне. Но, Боже мой, как скучно от вашей любви, как вы заставляете меня всех подозревать в неблаговидных поступках и всех ненавидеть! Почему вы воображаете, что лорд Бенедикт боится суда? Ведь не мог же папа и сам не знать законов и давать свое имя на поругание. Почему не поверить, что я могу встретить в его доме кого-то интересного и даже нужного мне?

Не будь наивна, Дженни. Папенька устроил свои дела отлично. Алису он обставил прекрасно, а нас выбросил, как и всю жизнь делал.

Мама, отец первый раз в жизни поехал отдыхать, и то перед смертью. Зачем клеветать? Я не в силах больше выносить этого, рыдала Дженни.

Пасторша, никогда не видавшая слез своей дочери, поняла, как далеко она зашла в своей несдержанности. Она бросилась к дочери, обнимала ее, целовала ее руки, умоляла о прощении и давала слово больше не возвращаться к прошлому. Она так красноречиво расписывала Дженни о ее будущем замужестве, о блеске жизни без всякого труда и забот, о неприятном и страшном лорде Бенедикте, толкующем о труде, от которого лучше держаться подальше, что Дженни утихла и позволила себя уговорить послать письмо мистеру Тендлю, а самим поехать завтракать в город.

Пока мать пошла одеваться, Дженни привела себя в порядок, согнав с лица все следы слез, но состояние ее духа оставалось очень тяжелым. Она точно потеряла что-то весьма ценное. В первый раз кто-то был свидетелем ее слез, и в первый же раз слезы раскрыли ей самой бездну страха, сомнений и неуверенности, каких она и не подозревала в себе. Мелькнувший, как обаятельное видение, образ лорда Бенедикта погас, и в ее душе стало холодно. Но зато там снова возродилось упрямое желание бороться с ним, и это желание заняло первое место в ее мыслях. Ярко вспыхнула в Дженни теперь ненависть и к Мильдрею, осмелившемуся сказать ей о прелести ее сестры. И снова Дженни бешено изорвала письмо лорда Бенедикта в мелкие кусочки.

Дженни, входя в комнату в городском туалете, сказала пасторша, по какому адресу указывает Бенедикт свою контору?

Дженни вспомнила, что в письме была приписка с указанием адреса деловой конторы на случай, если бы она захотела приехать в деревню. Ей только надо бы было дать знать в контору, и ее проводили бы до самой деревни.

Я уже изорвала письмо, не знаю, угрюмо буркнула Дженни.

Какое же ты неосторожное дитя, Дженни! Сколько раз я тебе говорила, что письма документы. Писать их не нужно, а полученные надо хранить. Подумай, каким богатейшим материалом могли бы тебе послужить в жизни эти два знаменитых письма. А ты их рвешь.

Ни слова не ответила Дженни, направляясь к выходной двери, и пасторше ничего не оставалось, как идти за нею. Дойдя до первого встречного посыльного, передав ему письмо для Тендля, обе дамы отправились завтракать.

Передав письмо Флорентийца Дженни, Мильдрей поехал в юридическую контору дяди Тендля, где застал этого последнего, собиравшегося уже уезжать. Увидев входившего Мильдрея, он счел его визит за официальное посещение конторы.

Добрый день, лорд Мильдрей. Вы, по всей вероятности, к дяде. Но он заболел, и я один сегодня справился очень скоро со всеми делами. Но я всецело к вашим услугам, если я могу заменить вам дядю.

Нет, мистер Тендль, я как раз лично к вам. Я привез вам письмо от лорда Бенедикта с извинением за вчерашний печальный факт. Лорд Бенедикт хочет извиниться лично перед вами. Но в его доме и под его наблюдением лежит сейчас тяжело больная, которую он не может оставить без своего надзора на такой долгий срок, как поездка в Лондон и обратно. Я уполномочен им упросить вас предоставить ему эту возможность и поехать вместе со мной к нему в деревню. Прочтите, пожалуйста, это письмо, быть может, вы не откажете лорду Бенедикту в его настойчивой просьбе.

Мистер Тендль прочел письмо и весь зарделся от удовольствия.

Я даже и не мечтал о таком счастье, чтобы погостить у лорда Бенедикта, о котором я столько слышал. Но я, право, не знаю, как мне быть с дядей, с конторой, и потом пришлось бы заехать еще домой за вещами. Я, пожалуй, приехал бы завтра.

Это будет сложнее. Да и вы очень обрадуете лорда Бенедикта, если приедете сегодня. Я в коляске, мы заедем к вашему дяде и к вам и как раз успеем к поезду.

Мистеру Тендлю так захотелось самому поехать сегодня же, что Амедею не особенно трудно было его окончательно уговорить. Через несколько минут молодые люди уже сидели в коляске и мчались к дяде Тендля. Быстро было получено разрешение дяди, который и сам был польщен приглашением своего племянника лорда Бенедикта, еще быстрее были собраны необходимые вещи, и новые друзья примчались на вокзал в последнюю минуту. Совершенно благополучно добрались они до дома лорда Бенедикта и были встречены обаятельным хозяином, представившим Тендля своей семье. Очарованный красотой и любезностью Наль и дружелюбием Николая, Тендль сразу почувствовал себя точно в родственном доме. Он и не заметил, как пролетел вечер.

Почувствовавший себя окрепшим Сандра тоже спустился вниз и еще больше содействовал прекрасному настроению Тендля. Сначала несколько побаиваясь учености Николая и Флорентийца, Тендль вскоре забыл о робости и выказал себя не только культурным и образованным человеком, но и очень веселым и остроумным собеседником. Когда расходились по комнатам к ночи, Флорентиец поручил Сандре завтра до завтрака проводить гостя к озеру, а днем обещал сам показать Тендлю наиболее красивые окрестности.

Оставшись один с Наль и Николаем, Флорентиец сказал, что здоровье Алисы гораздо лучше, что дня через три она сможет посидеть в кровати и затем начнет быстро поправляться. На удивленные вопросы Наль он ответил, что, собственно говоря, болезнь Алисы нельзя рассматривать как болезнь, о которой говорят доктора. Что у нее раздвоение сознания благодаря чересчур сильному нервному шоку, который дал возможность ее сознанию проникнуть в те вибрации и в ту быстроту колебаний эфирных волн, которые в ее здоровом физическом состоянии ей были недоступны.

Такие состояния могут быть и губительны для человека, могут даже окончиться смертью. Человек, попадая в сферы высшей красоты, о которой он и не догадывался, живя на земле, не хочет возвращаться вновь на землю. Иногда же, если человек жил низменной жизнью, он может попасть в таком нервном шоке в сферу отвратительных вибраций. Тогда ему грозит возвращение в безумии или припадках какой-либо страшной болезни. Что же касается Алисы, то девочка возвращается к нам еще прекраснее, чем была. Та атмосфера, где жил ее дух эти дни, недосягаемая для нее раньше, будет теперь открыта для нее всегда. Она будет ее слышать, общаться с теми, кого там узнала.

Скажи, отец, что бывает теперь со мной? Я и раньше так ясно иногда видела дядю Али, даже как будто слышала его голос. Стоило мне подумать пристально о нем, как он вставал передо мной в отдалении. Теперь же, когда я одна сидела у постели Алисы, я начинала видеть ее, но не лежащей в постели, а как бы сотканной из тончайшей светящейся паутины, летающей высоко надо мной. Она была веселой, радостной, смеялась и говорила мне: «Не бойся, Наль, я вернусь. Я могла бы уже вернуться, но мне так не хочется». Я все это принимала за фантазию и бред моего напуганного болезнью друга воображения, отец. Но после услышанного сейчас мне начинает казаться, что это могло быть действительностью, а не галлюцинацией.

Вне всякого сомнения, ты видела реальные факты, Наль. Но для того чтобы реальные факты миров, живущих по иным, чем земля, законам и по иным частотам волн, были правильно восприняты человеком земли, нужен не только дар к этому в организме человека. Дар как музыкальная одаренность принадлежит избранникам. Но нужна еще такая большая чистота сердца, такие бесстрашие и бескорыстие, чтобы ничто их не могло нарушить и ничто из пролетающих мимо грязных токов и течений не могло найти себе в человеке крючочков, за которые им удалось бы зацепиться. Во всех случаях жизни, когда у человека просыпаются к действию его сверхсознательные чувства, он попадает в такие внешние обстоятельства, которые нужны именно ему, чтобы легче овладеть ими. Очень часто человек, владеющий возможностью проникать через сознательное в бессознательное творчество, не кажется людям ни возвышенным, ни особенно чистым, ни особенно ученым. Словом, по мнению людей, не обладает никакими особенно ценными, по их мнению, качествами. Этим, друзья мои, вы никогда не смущайтесь. Разберитесь и убедитесь только в одном: если перед вами фантазер, или враль, или человек, лишенный здравого смысла земли, от таких людей никогда ничего не выслушивайте и не принимайте. Все их сны, рассказы об астральном или эфирном зрении все это досужая чепуха от нечего делать. В твоей жизни, Наль, ты уже убедилась, что чудес нет, а есть знание и труд. Обыватель порассказал бы о твоей, Левушкиной и Николая жизни, что каждый из вас был уже несколько раз предметом чуда в своей короткой жизни. На самом же деле просто кармические нити старших братьев, связанных вековым трудом с вами, входили несколько раз в земное взаимодействие с каждым из вас. Потому что в каждом из вас уже созрело достаточное количество цельной верности, чтобы соединение с вами было возможным.

Флорентиец простился со своими детьми, и вскоре весь дом заснул.

Прекрасное осеннее утро следующего дня особенно ярко подчеркнуло все красоты озера и водопада, и совсем очарованный мистер Тендль не находил слов, чтобы благодарить Сандру за утреннюю прогулку до завтрака. Любя природу, Тендль оценил не только естественную ее красоту, но и те такт, ум и художественный вкус, с которыми были обработаны эти естественные красоты. Нигде не была нарушена гармония земли, и всюду была видна рука человека, помогшая еще ярче выделиться природной красоте. Беседа молодых людей вертелась сначала вокруг хозяина дома. Но постепенно Сандра, темпераменту которого надо было непременно вылиться, рассказал спутнику о смерти пастора и его болезни, о болезни Алисы и о самой Алисе. Не мог Сандра не сказать и о своей тоске по ушедшему другу, об огромном разочаровании в Дженни, так нравившейся ему когда-то.

При упоминании имени Дженни лицо Тендля стало скорбным. Даже что-то болезненное появилось на нем, и если бы Сандра не был так поглощен своими излияниями, он непременно заметил бы перемену в своем приятеле.

Ну, Сандра, не могу сказать, чтобы ты был любезным хозяином и привел своего друга в веселое расположение духа, раздался внезапно голос Флорентийца.

 

<Оглавление>   <далее>


 
  на главную Agni-Yoga Top Sites Твоя Йога
  Webmaster - Владислав Шпурик