Н.К. Рерих: "Путь"

К. Антарова - "Две жизни" (кн.2, фрагмент 16)

Иная жизнь, капитан, раздался голос Флорентийца, всегда уже давно живет в самом человеке, раньше чем он получает, тем или иным путем, зов или, как вы выражаетесь, удар Жизни. Нет ни одного случая, где бы этот удар Жизни шел впустую, как жестокое и ненужное страдание человеку. Жизнь, Великая мировая Жизнь, не знает ни жестокости, ни наказания. Ее законы милосердия и помощи все проходят по единственному закону вселенной: причин и следствий. Людям кажется, что в их жизнь ворвалась жестокость. Умирающий от голода считает себя несчастным, обиженным и угнетенным жизнью. А сам не помнит, как заморил голодом целую семью, имея когда-то и где-то все возможности протянуть им руку спасения.

Нет ударов как таковых, как нет убийства и бессмысленной смерти. Умирает каждый человек только тогда, когда дух его или перерос все те возможности творчества, которые были в его телесном организме, или когда весь его организм обвился закостенелыми страстями жадности, зависти, ревности, отрицания и предрассудков себялюбия. И духу его больше не остается возможности вырваться хоть из какой-либо щели в доброжелательство, разрезав свои страсти.

Все, что люди привыкли звать чудесами, чудесными встречами и спасениями, все только собственное творчество в целом ряде вековых воплощений и трудов. У человека в каждое его земное воплощение так мало времени! Нет возможности, сохраняя здравый смысл земли, зная быстротечность ее меняющихся форм, терять мгновения в пустоте, в отсутствии творчества сердца, в мелочах быта и его предрассудках.

Нельзя жить и ждать, что суеверное представление о каком-то провидении само позаботится о решении судьбы человека и повернет руль его жизни в ту или иную сторону. А человек будет только подбирать зерна падающего ему с неба милосердия. Все милосердие, которое может войти в судьбу человека, это труд его самого. Его труд в веках, труд в единении с великими и малыми людьми, труд любви и благородства.

Честь человека, его честность, доброта и красота, которые он пробудил и подал в сердце встречных, а не ждал, чтобы их ему кто-то принес, вот вековой труд человеческого пути, пути живого неба и живой земли. Не в далекое небо должен улетать человек, чтобы там глотнуть красоты и отдохнуть от грязи земли. Но на грязную, потную и печальную землю он должен пролить каплю своей творческой доброжелательности. И тогда в его труд земли непременно сойдет Мудрость живого неба, и он услышит его зов.

Тот, кто принес земле клочок своей песни торжествующей любви, из своего обагренного страданием сердца благословил свой день, тот войдет в новую атмосферу сил и знаний, где ясно увидит, что нет чудес, а есть только та или иная ступень знания.

Мягко и нежно, как ласкающая рука матери, звучал голос Флорентийца. Его прекрасное лицо казалось видением в свете мерцающих свечей и пробивавшихся лучей луны. Капитан, неотрывно глядевший на это лицо, был поглощен всецело воспоминанием о своем видении в Константинополе. Алиса снова точно переродилась, и в глазах ее сверкала такая воля, что мистер Тендль не мог в себя прийти от изумления, случайно взглянув в это новое и незнакомое ему лицо. Только у Наль и Николая были лица простые и радостные, такие радостные и светлые, точно слова Флорентийца говорили им не то, что слышали остальные, но что-то привычное им, что составляло их постоянную внутреннюю жизнь простого дня. Проводив всех своих гостей и пожелав им покойной ночи, Флорентиец вернулся в кабинет и опустился в задумчивости в кресло у открытого окна, как бы кого-то поджидая. И действительно, через некоторое время под окном остановилась стройная женская фигура, молча ожидая зова.

Войди, Дория, я давно знаю, что ты бродишь по саду, ждешь и томишься. И если я тебя не звал, то только потому, что ты сама должна была решить свои вопросы, и я ничем не могу тебе в них помочь. Теперь ты решила все сама, отбросив суеверие, что кто-то со стороны, я или другой, могут решать и действовать за тебя. Войди же, поговорим, друг.

Войдя в комнату, Дория села в низенькое кресло у ног Флорентийца и тихо сказала:

Как трудно мне было решить мои вопросы, дорогой Учитель и друг! Среди всех забот дня все эти годы разлуки с Анандой мысль о нем не покидала меня ни на минуту. Когда я жила подле него, мне казалось, что все так легко решается. И когда Ананда говорил мне: «Подумайте, Дория, раньше чем поступить, чтобы не упрекнуть себя в легкомыслии», мне казалось даже странным думать о вопросах, ясных мне как день. Теперь же все прежде ясные как день вопросы остались мне такими же ясными. Но требования мои к себе возросли так, что на каждый из них я долго не имею мужества ответить, потому что в каждом из них мне стало ясно, как мало я сделала, как много надо сделать! И в какую бы сторону я ни поглядела, всюду вижу, как мои же качества мешают мне встать рядом с теми людьми, кто для меня идеал, святыня и единственный путь в жизни.

Напрасно ты так угнетаешь себя, друг мой Дория, мыслями о собственной малости, недостоинстве и пр. Видишь ли, если ты хорошенько разберешься и здесь в своих чувствах, то увидишь, что они тебе ни в чем не помогли. Корень их как это ни кажется странным, все же гордость. Истинное смирение ничего общего с разъеданием себя не имеет. Истинно смиренный так ясно понимает свое место во вселенной. Он так свободен внутри, что никакие сравнения с чужой жизнью, с ее величием или малостью ему и в голову не приходят. Он просто идет данное текущее мгновение, не вовлекаясь в сложность и замысловатость дел, которых не понимает и не видит ясно до конца. Только тот и идет по своему творческому дню верно, кто не умствует, а действует так, как его минута дел и встреч раскрывает его сердце и вызывает его доброту к действию просто, легко, весело.

Не страдай, стараясь решить принципиально, как тебе жить, чтобы вновь встретить Ананду. Ты отдай себе отчет в другом: я ставил тебе несколько задач и давал дела и поручения. Упрекнул ли я тебя хоть раз за недостаток усердия? Я давал тебе обдумывать сложные проблемы, решить их самой, но я не предлагал тебе залезать на вершину лестницы по гнилым ступеням. А если ты строишь свой завтрашний день на слезах, сомнениях и скорби сегодняшнего, то ты никогда его не построишь на цельных и прочных ступенях. Только прожив день всей полнотой чувств и мыслей, можно попасть завтра в атмосферу полноценного существования. День же, строящий эту атмосферу, это день, прожитый легко, радостно, без мусора слез и скорби, вызванных всегда землей, одной землей, в забвении живого неба. Кроме того, не забывай, что чем больше совершенствуется человек, чем выше он может видеть и сознавать духовное творчество людей, тем яснее он понимает беспредельность совершенства. Но это его не угнетает, а только бодрит, заставляет гореть и мчаться там, где другой с понятиями мелкой плоскости останавливается в раздумье, медля и хныкая.

Проходя все это последнее время в роли слуги Наль и Алисы, ты ни разу не споткнулась о зависть, о гордость. Ничто из мелкого тебя не тревожило, и ни одной недоброжелательной мысли не вылилось из тебя. Даже ежеминутное благоговейное воспоминание об Ананде не носило горечи. Разлуку, и ту ты благословляла, потому что поняла, как многому ты научилась, потеряв своего великого друга. Почему же теперь, уже более трех недель назад получив мое распоряжение присоединиться ко всему обществу как равноправный член моей семьи, ты медлишь? Почему на твои глаза набегают слезы, на сердце лежит тяжесть, и в сознании гудит пчелиный рой жалящих мыслей?

Флорентиец нежно гладил по голове Дорию, точно вливая в нее тот особый покой и уверенность, которые испытывал каждый в своем общении с ним. Долго молчала Дория и, наконец, подняв свою склоненную голову, посмотрела в глаза Флорентийцу и просто, легко сказала:

Я все это время понимала, что действую опять не так. Я ждала, считая, что у меня внутри что-то еще не готово, не так еще ясно и крепко. Ждала, чтобы созрело. Сию минуту я совершенно ясно поняла, что и в этом была неправа, потому что сосредоточилась мыслями на себе, а не на той задаче, что была мне дана. Какое-то стеснение, какая-то тревога меня мучили. Мне все казалось, что Ананда должен приехать, что каждую минуту он может войти, и мне было страшно этой встречи, хотелось бежать...

Давно умолк голос Дории, а рука Флорентийца все лежала на ее голове.

Если бы ты уже могла до конца понимать дела и встречи, ты не ждала бы какого-то созревания в себе, а немедленно принялась бы за дело, какое я указал тебе, стараясь внести в него всю доброту и усердие. Ананда действительно едет и скоро, очень скоро будет здесь. Для твоей с ним встречи не важно было, найдет ли он тебя в роли слуги или леди. Было тебе важно встретить других людей, быть им полезной, потому что между тобой и ими лежит нелегкая карма. Ты и Генри, а еще больше ты и Тендль, все вековые костры, очень враждебные. И тем, что они не встретили тебя сразу, как члена моей семьи, ты задержала их на пути погашения их вековой злобы. С завтрашнего же дня ты выйдешь в столовую, раз навсегда забыв роль слуги где бы то ни было. А в понедельник утром вместе с капитаном Джемсом Ретедли ты поедешь к матери Генри в Лондон. Ты отвезешь ей мое письмо, купишь ей элегантное платье, пальто, белье и шляпу и привезешь ее сюда гостить.

Ни ей, ни тебе знать больше ничего не надо. Но если выполнишь этот урок блестяще заплатишь Генри за скорбь, огромную скорбь, причиненную ему тобой когда-то в веках. Не удивляйся, если заметишь в нем враждебность к тебе. То отклики старой вражды проснутся в нем, которые ты теперь можешь покрыть своей любовью. Радуйся этой встрече.

Отправив просветленную, тихую и счастливую Дорию спать, Флорентиец подошел к стене, отдернул парчовый занавес и остановился перед портретами, к которым подводил капитана Джемса. Через несколько минут над тем местом картины, где был нарисован портрет Ананды, засветилось большое пятно, точно круглое светлое окно. Быстро, как ряд молний, замелькали в нем всевозможных цветов линии, кубики, треугольники, точки, шары и другие огненные фигуры. То были мысли, которыми обменялись Ананда и Флорентиец, мысли, летевшие в эфир, не нуждаясь в ином телеграфе, кроме собственных воли и знаний самоотверженной любви, летевших для помощи людям и их спасения. Улыбнувшись светившемуся образу Ананды, отдав глубокий поклон куда-то вдаль, Флорентиец задернул занавес над снова ставшей темной картиной и прошел в свою спальню, куда никто, кроме его старого слуги и теперь еще Артура, никогда не входил...

Дни мелькнули для капитана Джемса с такой быстротой, что, когда вечером в воскресенье лорд Бенедикт попросил его подвезти на своей лошади в Лондон Дорию в довольно отдаленную часть города, он точно с неба свалился, насмешив всех вопросом, какой же завтра день. На все уверения, что завтра понедельник, что именно завтра он встретит свою невесту, капитан разводил руками и уверял, что пятница и суббота провалились на этой неделе. Для Генри дни летели не так быстро, и жизнь точно ставила ему на каждом шагу препятствия. Вспоминая в своем одиночестве после обморока Алису, ее ласковость, красоту, необычайное сходство с матерью, Генри решил сблизиться с девушкой насколько возможно. Он чувствовал в ней искреннего друга и хотел рассказать ей историю своего печального разрыва с Анандой. Он думал, что она даст ему верный совет или, по крайней мере, скажет ему, можно ли обратиться к лорду Бенедикту с целым рядом просьб и вопросов. Настроенный на этот лад, Генри уже ничего и никого не видел, все его мысли сосредоточились на Алисе. Он шел вниз, уверенный, что Алиса будет одна, что он попросит ее уделить ему время для разговора. Спускаясь с лестницы, Генри увидел, как девушка прошла одна на террасу. Сердце его забилось сильно, он поспешил туда же, но разочарование его было тем сильнее, чем напряженнее он жаждал немедленно привести в исполнение свое решение. Генри ни на миг не думал о самой Алисе, об ее дне и делах, он знал только, что ему надо получить помощь сию минуту. Все его эгоистические желания разлетелись в прах, потому что рядом с Алисой сидело новое лицо, которого Генри еще ни разу не видел.

Позвольте вас представить еще одной дочери лорда Бенедикта, сказала Алиса, поздоровавшись с Генри и представляя его Дории.

Довольно кисло поздоровавшись с обеими женщинами, Генри сразу же почувствовал враждебность к Дории, нарушившей его план. Ее красивые темные и проницательные глаза, мелкие белые зубы, даже ее приветливость, как и вся ее красота, все было неприятно Генри, все вызывало раздражение и даже злобу. Не особенно вежливо отвечая Дории на ее вежливые вопросы, Генри сам себя с удивлением спрашивал, почему он так злится и раздражается на эту бесспорно красивую и любезную женщину. Какой-то род ревности, точно недовольство лордом Бенедиктом, что у него такая большая семья, что все эти люди здесь «дома», а он пришелец-гость, которому каждую минуту могут предложить вернуться в Лондон, так как комната нужна другому гостю, шевелился где-то в глубине.

Что, друг Генри, ты все еще не можешь сбросить с себя непрошеную гостью болезнь? раздался за его стулом голос Флорентийца.

От внезапности вопроса, от прозвучавшего во фразе слова «гость», которое бурлило в его душе, от появления хозяина дома за его спиной Генри вскочил, задел чашку и пролил весь кофе. Окончательно переконфуженный, облив жидкостью свой новый костюм, Генри стоял в полной растерянности, когда вошли Наль и Николай. Готовый заплакать от застенчивости и замешательства, Генри увидел подле себя Дорию с мокрой салфеткой, которая удивительно ловко вытерла его костюм и, смеясь, сказала Флорентийцу:

К вам, лорд Бенедикт, должен быть предъявлен от мистера Оберсвоуда счет за испорченное платье. Ну можно ли входить так легко и иметь такую неслышную походку? Вы и меня-то перепугали, не то что человека, который еще не совсем здоров.

Прости, Генри, Дория права. Ты не привык еще, что все гости в моем доме у себя дома и не могут стесняться или раздражаться от моих привычек сразу появляться среди них. Не огорчайся пролитой чашкой в чужом доме. Ты здесь не гость, а самый милый и желанный друг. Ты член семьи. Поскольку все мы гости на земле, отгостим здесь и уходим, постольку и ты в моем доме гость. Но поскольку всех нас связывает счастье жить на общее благо, постольку мы родственные члены одной семьи. И суть вовсе не в том, кто из нас хозяин и кто гость. А в том, чтобы все мы, считая друг друга братьями, несли доброту каждому встреченному сердцу, а не раздражались, что кто-то ближе или дальше, ниже или выше.

Какое значение и смысл может иметь жизнь человека для вселенной, если проблему индивидуального совершенствования человек решает только в разрезе личного быта, наград, славы и почестей? Твоя мать, Генри, о которой ты мне говорил как о копии Алисы, по всей вероятности, ни разу в жизни не пролила ни капли яду в чье-либо существование. Ее портрет мне ясен, я его хорошо вижу. А твой отец? Кто он был?

Генри, понявший, что Флорентиец прочел все его мысли, его раздражение и враждебность, никак не мог прийти в себя и сидел, потупя глаза перед новой дымившейся чашкой кофе, что перед ним поставила Дория.

Отец? пробормотал Генри. Я не знаю его и никогда не знал. Мать мне о нем сказала, что он умер до моего рождения.

А семьи у твоей матери тоже не было? продолжал спрашивать хозяин совершенно смущенного Генри.

У нее семья была, и, кажется, очень богатая. Но отец ее, мой дед, был очень крутого нрава человек. Он приказывал ей выйти замуж за другого и не признавал моего отца. Знаю только, что брак матери заставил ее покинуть родной дом и скрыться. Но как-то мама мне никогда не говорила о семье, а я не спрашивал.

И никогда не говорила тебе мать о своем брате?

О брате в раннем детстве, особенно, когда пела мне ту песню, что запела вчера леди Алиса, она мне говорила. Говорила, что он дивно пел, что оба они часто певали дуэты и мечтали учиться петь. Маме хотелось, чтобы я нашел дядю, когда она умрет, и сказал ему, что на всю жизнь он оставался ее единственной привязанностью, которой она до смерти была верна. Но время шло, я учился, мама старела и менялась, и разговоры о дяде давно прекратились.

Флорентиец задумался. Вся его фигура на миг точно застыла, и все сидевшие за столом замерли, боясь прервать его молчание. Глубоко вздохнув, Флорентиец посмотрел на Алису, перевел глаза на Генри и тихо сказал:

Различные бывают встречи. Бывают встречи счастливые. Но встречи, развязывающие сразу десятки карм, так же редки, как темные индийские изумруды. Эти встречи долго готовятся в веках. И каждый человек, попадающий в такое кольцо встреч, должен особенно тщательно следить за собой, чтобы ни малейшего доступа злой силе не открыть через себя. Берегись, Генри, раздражения. Берегись его особенно сейчас и чаще вспоминай мать, все принесшую тебе в жертву.

Ты, Алиса, в дружеской шутке назвала Генри братом. Будь же эти дни подле него и помогай ему не зализывать свои раны, а раскрывать новый талант восприятия человека и жизни как векового пути. В эти именно дни многое должно совершиться в вашей жизни. Старайтесь все прожить именно эти дни в мире и полном доверии друг к другу.

Всем, в особенности Генри, слова Флорентийца показались загадочными. Один незаметно вошедший капитан Джемс оставался совершенно спокойным, точно от человека его мечтаний он ничего не особенного и не загадочного и ждать не мог. По окончании завтрака Алиса предложила Генри и Дории небольшую прогулку, и Генри стоило большого труда победить в себе недоброжелательство и пойти, куда его звали. Взгляд Флорентийца и его улыбка показали Генри, что он снова был вывернут мыслями наизнанку. Капитана лорд Бенедикт увел в свой кабинет.

Садитесь, Джемс, теперь я человек ваших мечтаний, Флорентиец, как вы и можете меня звать.

Счастью моему в эту минуту нет предела. Но звать вас Флорентийцем, именем столь для меня священным, я не смею. Чем я заслужил такое неслыханное счастье встретить вас, быть в вашем доме, говорить с вами, я не знаю. Я сознаю, как я мал, как обычно обывательски текла моя жизнь до встречи с доктором И., как я ничего не понимал в смысле жизни, перспективы которой не подымались для меня выше плоскости земли и личных исканий на ней.

Правда, меня всегда томила бездельная жизнь окружавшей меня с детства среды. Я выбрал себе путь моряка не только потому, что любил море. Но мне казалось, что по свойственным мне качествам энергии я могу здесь приносить максимальную пользу своей родине. Всюду меня преследовала неудовлетворенность, я постоянно чего-то искал, где бы я мог найти приложение порывам своего самоотвержения и благородства. И только встретив доктора И. и Левушку, увидев сэра Уоми и Ананду, я понял, что такое человек, каковы должны быть его задачи и чего может он достичь в своих клетках из плоти и крови, если введет в них дух и свет. Точно удар грома, расколола меня встреча с Анандой, но как дивная гармония, сила успокоения и мира, собрало меня вновь в монолитную массу мое видение во время музыки, когда я увидел вас. Я почувствовал в себе такую силу, такое спокойствие уверенности и счастья, что сам себе сказал: я найду человека моих мечтаний. Я побеждал умом, теперь приду к победе любовью. Но я не надеялся, не смел мечтать, что так скоро совершится счастье встречи, до которой я не дорос, сознаю себя пигмеем и жажду только учиться жить подле вас.

Быстрота исполнения наших заветных желаний это не карма, мой друг. Самая встреча людей это всегда кармический зов. Но время, место, интенсивность восприятия встречи и ее влияние на жизнь человека это конгломерат неповторимых качеств самого человека, его такта, энергии и приспособляемости. Если бы вы не сгорели в Константинополе в одну ночь, наша встреча не могла бы состояться так скоро. Для каждого человека положена своя мера вещей. И только те подходят к Учителю в одно воплощение так, чтобы общаться с ним непосредственно самому, кто выполнил меру своих вещей, то есть кто разрушил в себе прежние представления о жизни вообще и о быте одной земли.

Пока человек полагается на чьи-то помощь и связи, пока ищет решения своих вопросов в советах более сильных по положению, он не может выскочить из орбиты скрепляющих его предрассудков, которые все держат его балансирующим между собственным тяготением к высшему миру красоты и благополучием земного быта. Кто и как проходит день, по какой орбите мчит земля человека это не только один труд веков, это еще и весь опыт данного воплощения. Вы скоро женитесь, и женитесь по любви. Если бы вы не встретили И., если бы не двинул вас Ананда с такой сверхъестественной силой, что все в вас перевернулось вверх дном, вы бы и остались холостым человеком, не войдя в жизнь как ячейка семьи. Создавая свою семью, помните те заветы, что я сейчас вам скажу.

Жена. Никогда и ни в чем не подавляйте ее волю, ее вкусы, ее стремления. Если будете видеть, что вкусы и склонности ее в чем-либо вульгарны, показывайте ей красоту. Но так, чтобы она никогда не заметила, что вы ее учите. Если вы сумеете раскрыть ей глаза на прекрасное, она сама изменится. Но если будете назойливо предлагать и убеждать, то в ней красота не раскроется, и в жизнь она ее внести не сможет, как бы настойчивы ни были ваши убеждения и доказательства.

Ни в какой мере не позволяйте себе вмешиваться в ее искусство, в ее творчество. Предоставляйте ей полную свободу, критикуя искренно, если спрашивают, но не позволяя себе давить, тушить порывы, если, по вашему мнению, они мало тактичны и мало соответственны быту того общества, в котором вы живете. Не талант для общества, а общество для таланта. Талант же для всей Жизни. Те, что слушают, могут подниматься от игры и таланта вашей жены только в те моменты, когда ее талант горит. А жить обывательски могут всегда. Пусть они приспосабливаются к ней, а не она к ним. Поддерживайте ее всячески, если бы даже ваш дом стали считать «оригинальным», что в Англии не похвала.

Если бы у вашей жены оказалось мало воли и с рождением детей она жаждала бы забросить искусство, если бы перед ней встала дилемма: дети или искусство? Если бы в ее мыслях, чувствах, поступках превалировала мать над художницей разъясните ей все значение искусства в воспитании младенческой души и всей жизни детей.

Каждая семья строится заботами огромного числа невидимых вам тружеников и помощников. И те семьи, где главным элементом жизни является искусство, всегда ячейки высшие, откуда выходят творческие силы, приближающиеся к Учителю. Если бы у вас лично не было ни одного талантливого ребенка, то у ваших внуков, рожденных от развитых и чутких к искусству ваших детей, уже будет та атмосфера гармонии, в которой они смогут развить свой талант. И в частности, у вас оно так и будет. Вы приведете ко мне вашего младшего внука и среднюю внучку два больших таланта. В вашей жене они найдут начала новой связи, к которой ваши дети будут еще не готовы. Но ваша жена будет много страдать от чрезмерно страстной любви к детям. Такт и ваша любовь помогут вам объяснить ей, что вся любовь матери должна быть творческой энергией, очень спокойной, чтобы не давить детей, не быть им тяжелой и чтобы они могли расти, в полной мере развивая свой дух и способности.

Преданность матери, видящей подвиг в отказе от той или иной степени в искусстве ради детей, доказывает только неполноценность таланта человека как слуги своего народа, как слуги Жизни, давшей ему каплю своего вечного огня. Борьба в вопросах воспитания детей в вашем доме недопустима. Так же недопустима, как и течение по воле волн, ведущее детей по шаблонной линии обычного английского быта. Самое бдительное внимание и вы и ваша жена должны обратить на складывающиеся отношения между вашими детьми и их окружающими. Никакой замкнутости, никакой отъединенности от других детей. Приучайте их к общению со всеми прочими детьми. Создайте им жизнь так, чтобы в ней никогда не было суеты и чтобы в их сознании навсегда легла любовь к человеку, необходимость связи с большим количеством людей.

Лучшими уроками воспитания бывают те дни, когда дети встречают разнообразие характеров среди себе подобных. Но чтобы ребенок рос в бдительном внимании ко всему окружающему его надо учить этому с первых же сознательных дней. Развивайте внимание своих детей параллельно своей выдержке.  Не  забывайте,  что  дети,  родившиеся

у вас, не только плоды плоти и крови, принадлежащие вам. Но это те драгоценные чаши, которые Жизнь дала вам на хранение, улучшение и развитие в них их творческого Огня. Не прилепляйтесь к ним, как улитка к раковине. Всегда думайте, что в вашем доме им пожить и отгостить суждено какое-то время только для того, чтобы созреть к собственной жизни. Ваша же жизнь ценна миру постольку, поскольку вы сумели вскрыть ее самодовлеющую красоту, не повышающуюся и не понижающуюся от внешних или внутренних связей земли.

Создавая семью, вступайте в нее освобожденным от предрассудков предвзятого устройства закрытой ячейки, где варятся в бульоне собственности те или иные качества людей. Напротив, разрушайте перегородки между собой и людьми, привлекайте встречных красотой, которую они стесняются обнаруживать в себе.

Дети не только цветы земли. Они еще и дары ваши всей вселенной. Через них вы, как все родители, или помогаете возвышаться человечеству, или остаетесь инертной массой, тем месивом, из которого, как из перегнившего леса, родятся через тысячи лет уголь и алмаз.

В данную минуту в сердце вашей невесты клокочет буря. Вас пугает иногда ее темперамент. Но темперамент у таланта такая же необходимость, как пар у машины. С огромным тактом, нежностью и вниманием старайтесь всегда переводить излишек ее темперамента на ее искусство.

Я очень хотел бы, чтобы вы привезли вашу невесту в мой дом. На будущей неделе мы все переедем в Лондон. Туда я жду Ананду. Я буду ждать вас и вашу невесту к себе завтракать в понедельник в двенадцать часов. Что же касается знакомства со стариками, то предоставьте это мне. В моем и моих дочерей ответном визите вам и вашей невесте я сам устрою все так, как будет лучше и удобнее графам Р. Не будем заглядывать вперед. Я вижу, что вас беспокоит еще и желание стариков ехать за вами и дочерью, а вам этого не хочется. Думаю, что и в этом я вам помогу.

Поговорив еще с капитаном о его делах и некоторых особенностях его личной жизни, Флорентиец отпустил его радостным и спокойным и присел к столу, читая какое-то письмо. Через некоторое время у окна мелькнула фигура Тендля и раздался его голос:

Простите, лорд Бенедикт, я три раза все слышу ваш голос, точно вы зовете меня. Дважды я сходил вниз, мне казалось, что голос идет из вашей комнаты, и дважды я возвращался, не смея нарушить тишины. Тогда я решился подойти к окну, в котором увидел свет. Простите, что я помешал вам.

Я как раз звал вас, Тендль, и собирался уже рассердиться, что вы так долго не понимаете моего призыва. Ну, давайте руку, англичанин-спортсмен, и прыгайте.

Счастливо смеясь, Тендль схватил руку Флорентийца, железную силу которой уже знал, и прыгнул в высокое окно.

И подумать только, счастливо смеясь, говорил Тендль, я так ясно слышал ваш голос и все же боялся ошибиться.

Я очень рад, что вы не заставили меня подниматься за вами. И раз уж вы здесь, мой дорогой Тендль, я объясню вам, зачем я так настойчиво вас звал. Признаюсь, поручение будет вам не из приятных, и, чтобы его выполнить точно и успешно, вам придется опять превратиться в моего капитана.

Есть, адмирал, превратиться в капитана. Я весь внимание и слух, а уж как счастлив служить вам, лорд Бенедикт, о том и говорить не решаюсь.

Вы хорошо знаете завещание пастора и помните, конечно, один из пунктов, приведших Дженни и пасторшу в особенную ярость. Там говорится, что большой капитал, лежащий отдельно в банке, принадлежит сестре пастора Цецилии, ушедшей в юности из дома и скрывшейся под именем Цецилии Оберсвоуд. Пастору удалось установить это имя, и несколько раз он нападал на ее след, но каждый раз она скрывалась еще тщательнее. Так он и умер, не отыскав ее.

Но ведь Дженни мне говорила, что этой личности никогда не существовало. Что это была жестокая выдумка ее отца, чтобы лишить ее и, главным образом, мать возможности жить беззаботно, не трудясь.

Насколько истинны слова Дженни, вы сами убедитесь. В пятницу следующей недели истекает законный срок, когда пасторша может требовать проценты с капитала Цецилии Оберсвоуд, завещанные ей, если сама владелица или ее наследники не заявят своих прав. Я отыскал Цецилию Оберсвоуд, и это не кто иной...

Мать Генри! вскакивая со стула, в огромном возбуждении вскричал Тендль.

Вы угадали, Тендль.

Бог мой, глядя на ее прекрасное лицо, форму рук, воздушную фигурку, я все время думал, кого она мне напоминает так сильно. Сейчас только повязка упала с глаз ведь это Алиса в старости.

И опять вы не ошиблись, Тендль. Это родная тетка Алисы и Дженни, та сестра, которую так усердно искал пастор. Теперь к делу. Вы отвезете завтра мое письмо вашему дяде, где я прошу его известить формально леди Катарину, что сестра ее мужа, которой принадлежит капитал, отыскана. И потому проценты, которые она уже просит ей выплатить, ей не принадлежат. Горькую чашу придется выпить вам, Тендль, от обеих женщин. Поскольку я знаю, мать и дочь, узнав, что вы богаты, решили женить вас на Дженни. И письма девушки, призывающие вас к ним, случайно не попали в ваши руки. Путешествуя из конторы в вашу квартиру и каждый раз натыкаясь на ваше отсутствие, они все же попадут к вам сразу целой пачкой.

Очень тяжело, лорд Бенедикт, но ваше поручение будет выполнено. Тяжело не оно, а воспоминание о том разочаровании, что я пережил из-за Дженни. Теперь уже нет раны в моем сердце. Лично я больше не задет. Но боль за нее, стыд и горечь за собственное бессилие ей помочь увидеть жизнь и людей по-иному гложет меня.

Не печальтесь, мой капитан. Если бы была малейшая возможность вытащить Дженни, она была бы здесь. Я все сделал для этого, как обещал ее отцу. Дело сейчас только в том, чтобы оберечь Дженни от окончательного падения, куда ее тащит несчастная мать. Можете ли дать слово, слово капитана своему адмиралу, выполнить точно все мои распоряжения, нигде не превысив данных вам полномочий, нигде от них не отступив? Выполнить все мои поручения так, как будто вы дали мне обет беспрекословного повиновения?

Конечно, могу. Мне очень прискорбно, что вам пришлось задать мне этот вопрос. Значит, я не сумел достаточно ясно открыть вам всей преданности сердца. Вся ваша жизнь, которую я имел счастье наблюдать, полна такого превосходства над всем окружающим, такой мудрости и понимания, что ни одному человеку и не снилось равняться с вами. Я точно знаю, что там, где будет приказано вами поступить так или иначе, я могу увидеть и понять только частицу дела. Будьте покойны, я буду точен, лорд Бенедикт, не только из преданности вам. Но и из сознания, что ваш приказ счастье людей, хотя бы внешне кому-то казалось иначе.

Спасибо, Тендль. Итак, вот письмо дяде. Дядя даст вам официальную выписку из завещания, и возьмите вот эти документы. Здесь метрика Цецилии Уодсворд. Вот ее брачное свидетельство. Вот свидетельство смерти ее мужа Ричарда Ретедли, лорда Оберсвоуда. Лично вам пусть будет известно, что Ричард Ретедли родной брат гостящего у меня в данное время капитана Джемса Ретедли. Но ему и в голову не приходит, что Генри и Алиса его родные племянники. Все эти документы, как и выписку с письмом от дяди, вы доставите в пасторский дом. Но так как пасторша и Дженни, будучи внутренне совершенно уверены в истине всего, что вы им скажете, все же сделают вид, что ничему не верят, кроме моего шарлатанства, и пожелают судиться со мной, то вам придется привезти их к дяде в контору, где буду я со всеми необходимыми свидетелями, вплоть до капитана Джемса Ретедли, лорда Оберсвоуда.

Дав еще кое-какие указания мистеру Тендлю, лорд Бенедикт просил его хранить до времени в полной тайне все его поручения.

Тендль еще раз горячо заверил его в своем полном внимании к его делу, радостно пожал протянутую ему руку, поблагодарил за гостеприимство и вдруг, по-детски заливаясь смехом, сказал:

Я так и буду ходить по делам с вашей рукой. Я уверен, что мне все будет легко удаваться, как только я буду воображать, что держу вашу руку в своей.

 

Глава 12

 

Дория, капитан и мистер Тендль в Лондоне

Рано утром в понедельник, провожаемые всеми обитателями дома, Дория, капитан Джемс и мистер Тендль уехали в Лондон. Незадолго до их отъезда лорд Бенедикт говорил о чем-то с капитаном Ретедли, который показался всегда и все видевшей Алисе пораженным до чрезвычайности. Джемс Ретедли не задал хозяину ни одного вопроса, но Алиса перехватила его пристальный взгляд на Генри и на нее самое. Ей даже показалось, что, пожимая ее руку и поднося ее к губам на прощание, капитан особенно сердечно посмотрел на нее. И не менее сердечно, даже горячо, он обнял Генри, что при самообладании капитана показалось ей тоже необычайным.

Не забудьте, я жду вас с вашей невестой в понедельник в свой лондонский дом завтракать, были последние слова Флорентийца, когда уже трогался экипаж.

Отец, неужели настал конец нашей волшебной жизни здесь? спросила Наль.

Зачем же огорчаться, друзья мои, здесь мы трудились для тех новых целей и дел, которые встретятся нам в Лондоне. Человек, если он хочет двигаться вперед, должен трудиться над самим собой прежде всего. Подняв в себе дух выше и чище, он имеет новый запас сил, чтобы передать свою доброту встречаемым людям. Каждый из вас в этом тихом и гармоничном углу поднялся в своем самообладании. Увидел по-новому свои ошибки и понял, как он много растратил своих сил в прошлом тупике духа на страх, сомнения, боль и слезы, вместо того чтобы сразу протянуть из себя в мир как мост к победе ленту света, мира и любви из своего сердца навстречу дню.

Нельзя ничего достигнуть в жизни, если не приготовить свой дух и, соответственно ему, организм к основному величию: принимай все свои обстоятельства, что расцветающий день тебе несет, благословляя их. Величие духа человека начинается с полного спокойствия и самообладания. Чтобы мог весь человек зазвучать как частица творящей вселенной, надо, чтобы он сам ощутил себя гармоничным целым не минутами, а чтобы в его сознание вошли глубоко знание и опыт, что все его творчество может двигаться в нем и двигать его во всем творчестве вселенной только тогда, когда он гармоничное целое. Путь к этому высшему знанию всей вселенной в себе и себя в ней идет только через самый простой день, через труд в нем.

Радостно трудясь над воспитанием себя, над своей выдержкой, каждый человек решает не только единственно свою задачу, но развязывает или завязывает, помогает или ухудшает жизнь целых колец людей, хотя чаще всего он их не видит и даже не сознает всей той важности сил, которые он вылил из себя в день.

Каждый из вас уже давно понял преступность извержения из себя в мир бунта страстей и горечи слез. Каждый из вас понял, что способ единения с людьми в данном месте и времени это вовсе не личная проблема собственного самоусовершенствования, а сила, строящая всю жизнь, сила не дремлющая, как болотная вода, в данном месте, но летящая во всю вселенную, тревожащая или покоящая всю мировую жизнь.

Когда приходит то, что люди зовут несчастьем, надо крепко держать стяг вечности в руке и помнить, что все несправедливости, на которые жалуешься, все только явления собственного духа. Если сейчас не сумеешь победить любя вставшего препятствия, если будешь оценивать его не как собственного пути звено, а как заботу людей, людей таких, по твоему мнению, плохих, что надо думать об их деятельности как об искажении твоего счастья ими извне, счастья, которое тоже понимаешь на свой вкус и лад, желая, чтобы ни тебя, ни твоих близких не тревожили, и не сознаешь в себе высших сил для спокойной борьбы, дни жизни потеряны. И снова где-то и когда-то все начинай сначала.

Вся группа людей, собравшаяся вокруг Флорентийца, слушала его в глубоком молчании. Но насколько светлели лица Николая и Наль, Алисы и Амедея, настолько же скорбными становились лица Сандры и Генри. Казалось, каждое слово чудесного, полного доброты голоса проникало им в сердце, раскрывая печальные страницы не понятой и не так воспринятой до сих пор мудрости. Взгляд Флорентийца был так полон сострадания и любви, когда он смотрел на юные лица, окружавшие его, что помимо своей воли все придвигались к нему все ближе и наконец пододвинулись вплотную, точно желая впитать в себя волшебную силу его любви.

Вот такие моменты единения в любви, когда каждый несет из сердца только самое чистое и прекрасное, рождают в жизни новые узлы света и добра. И каждым таким узлом пользуются все невидимые помощники, чтобы построить новый канал, новую нить духовной связи и соединить видимое и осязаемое земли с невидимым и неосязаемым трудом неба.

Нет жизни земли оторванной, печальной, загрязненной, без и вне Вечности. Есть одна великая Жизнь, где труд двух миров движется по самым разнообразным временным формам. Но жизнь не останавливается оттого, что формы меняются и отживают. Знание делает человека счастливым не только потому, что он обрел сам свет. Но и потому, что свет в нем расчищает встречному тропинку. Как бы ни был мал Свет в человеке, Он, однажды зажегшись, никогда не позволит ему впасть в безвозвратное уныние. Унывать может только тот, в ком верности цельной нет, кто колеблется в своих пониманиях и в ком сердце разорвала безнадежность.

Если мать потеряла единственную дочь, составляющую все ее богатство, и не может больше жить, так как сердце горит факелом скорби, выжигая кровь, эта мать не внесет в новую, невидимую ей, жизнь своей дочери ни счастья, ни облегчения. У нее нет знания, чтобы, стоя на земле, понимать, что стоишь не у черты земли, а стоишь у черты Вечности. Та же мать, что знает в себе и каждом лишь форму Вечности, сумеет победить личную скорбь и будет всем мужеством сердца посылать дочери помощь своей любви в улыбке, а не в слезе и стоне доставлять горечь ее новой форме.

Со смертью любимых не кончаются наши обязанности перед ними. И первейшая из них: забыть о себе и думать о них. Думать об их пути к совершенству и освобождению. Думать и помнить, что если мы плачем и стонем, мы взваливаем на их новую, хрупкую форму невыносимую тяжесть, под которой они сгибаются и даже могут погибнуть. Мы же склонны приписывать себе в число добродетелей усердное их оплакивание. Тогда как истинная любовь, им помогающая, это мужество, творческая сила сердца, живущего в двух мирах, а не уныние от нарушенных привычек одной земли. Трудясь над самообладанием, над самодисциплиной, мы помогаем не только живым, но и тем, кого зовем мертвыми и кто на самом деле гораздо более живой, чем мы, закутанные в наши плотные покровы грубых тканей.

Кончив говорить, Флорентиец притянул к себе Сандру и Генри, и, ласково кивнув остальным, пошел с обоими юношами в парк спиливать отжившие ветви деревьев. Мучительное раздумье заставило Сандру спросить своего великого друга:

Я вполне понял свои ошибки. Мне уж не кажется возможным, чтобы я мог еще раз оказаться слабее женщины. Но неужели своими слезами и тоской я мешал пастору в его новой жизни? Мешал самому любимому другу, которому так многим обязан?

Если бы человек, духовно развитой и чистый, мог жить только в мире одной земли, как это делают люди, живущие одними интересами тела и земных благ, то ты не тревожил бы друга никакими своими проявлениями. Но так как ты вел духовную связь с пастором, связь, жившую в двух мирах, он унес эту духовную связь, уходя с земли. И всякое нарушение гармонии в тебе, причиной которого была скорбь о нем, жалило его или окатывало потоками твоих скорбных мыслей. Стремись всеми силами выработать полное самообладание, чтобы я мог оставить тебя на попечение едущего сюда Ананды.

Ананды! одновременно вскрикнули оба юноши. Но крик Сандры был радостным, а крик Генри таким скорбным, что Сандра в изумлении выронил даже пилу из рук.

А разве ты, Генри, не мечтаешь день и ночь о новой встрече с Анандой? А ты, Сандра, напоминаешь жену Лота, превратившуюся в соляной столб. Бери пилу, тщательно осматривай ветви и поставь в себе на место все импульсы. Учись тщательно наблюдать всю работу своего организма, не пропуская попусту летящих мгновений жизни. Пойдем, друг Генри, к тому высокому старому дубу. Там для нас обоих хватит работы, чтобы облегчить дереву его новую молодую жизнь и помочь сбросить лохмотья старой души.

Начав работу на старом дереве и делая вид, что вовсе не замечает, как Генри старается незаметно смахнуть одну за другой непрошеные слезы, Флорентиец ласково говорил юноше:

Приезд Ананды не должен тебя смущать тем, что Ананда едет, а ты еще не готов к встрече. Ананда, Генри, не только частица божественной Мудрости, сошедшей на землю в человеческом теле. Это и часть божественной Доброты, воплотившейся, чтобы развязать тесьмы тугие человеческой любви. В девяносто девяти случаях из ста то, что люди называют любовью, на самом деле или их предрассудки и суеверия, или их себялюбие.

Ананда в каждом своем общении с человеком вскрывает ему самому неожиданные сюрпризы его страстей. Человек думает, что идет путем верности и милосердия, ищет путей освобождения и приносит людям помощь своею верностью. А на самом деле получается так, что встречные не только не отдыхают в его атмосфере мира и радости, но что от его верности страдает все то земное, что к нему близко. На что и кому нужна подобная верность? Путь к Учителю, как ко всякому высшему сознанию, лежит через любовное единение с людьми. И та верность, где человек даст умереть в разлуке существу, которое в нем нуждалось и его звало, только потому, что он сам выполнял какие-то свои задачи и ждал, чтобы у него наконец что-то созрело и было готово внутри, этот человек не может выполнить задачу, которую целое кольцо невидимых помощников искало и ждало случая на него возложить. И здесь случается, что готовое в духовном мире дело не может перейти в действие земли. И запись в белой книге человека, в книге его Вечной Жизни гласит: «Может не значит будет».

В твоей книге Вечной Жизни, Генри, есть всякие страницы. Есть страницы подвига, есть страницы самоотвержения, есть страницы любви, есть и те белые страницы, где живет запись: «Может не значит будет». Но страниц радости в ней нет, как нет ее и в данном твоем воплощении до сих пор. А между тем, сейчас ты пришел на землю учиться радости, и для этого счастливого урока тебе давались тысячи предлогов и случаев. Мать твоя, смиренная избранница, полное чести, силы и чистоты существо, с детства окружала тебя радостью и любовью. А ты отвечал ей всю жизнь требовательностью, унынием и эгоизмом. Только теперь, после страшного и тяжкого, во что ты окунулся в Константинополе, когда ты сам воочию столкнулся с темной силой, ты понял ужас и величие пути человека на земле, и сердце твое, извергая струи крови, открылось для матери, открылось во всю ширь. Ты по-новому увидел мир и себя в нем.

Только потому, перебил Генри, что великая любовь Флорентийца раскрыла мне глаза и помогла своим состраданием увидеть жизнь по-иному.

Не будем говорить о причинах твоего переворота. Все люди, без исключения, переживают свои моменты перерождения. И жизнь каждому из них подает его цветок жизни и смерти. И человек берет его в руку, вдыхает аромат жизни и отворачивается от смрада и гноя уже отживших в нем частиц. А как это бывает у каждого по-своему, по-особому, по индивидуально неповторимому пути. Послезавтра сюда приедет твоя мать. Ее привезет Дория, а капитан Джемс всячески поможет ей.

О, Господи, только этого недоставало, чтобы капитан Джемс в вашем доме встретился с моей матерью! простонал Генри.

Что же так пугает тебя, если капитан увидит твою до сих пор обворожительно красивую мать?

Я и сам не знаю, что такое есть в капитане, что меня и очаровывает, и отталкивает, и возмущает. Быть может, здесь виновно одно воспоминание юности. Однажды я принес газету-объявление, выходящую раз в месяц в Лондоне, завернув в нее цветы, которые мама велела мне купить. Со свойственной маме аккуратностью, она вынула цветы и стала расправлять газету, раньше чем ее сложить. На заглавном листе большими буквами было напечатано объявление, что лорд Самуэль Ретедли, барон Оберсвоуд извещает жену своего сына Ричарда Ретедли об оставленном на ее имя крупном капитале. Что, если в течение двух лет жена не явится в банк за капиталом, он будет отдан на сохранение ее брату до самой его смерти. Я не помню ничего больше, но мама упала в обморок, единственный раз в жизни, и с большим трудом, после двух недель болезни, вернулась к обычной жизни. Когда я услышал фамилию Ретедли в Константинополе точно змея меня укусила. Но потом, сопоставив высокое общественное положение капитана и бедность, в какой мы жили, я успокоился насчет возможности каких-либо отношений между Цецилией Оберсвоуд и лордами Англии. Случайных совпадений в фамилиях немало бродит по свету. Но сейчас я так сильно дорожу спокойствием матери, так хотел бы избежать для нее всяких волнений, что, даже уверенный в полном незнакомстве ее с капитаном, не хотел бы произнесения перед нею его фамилии, не только их свидания.

Видишь ли, Генри, любовь к матери, которая сейчас в тебе проснулась, не должна принимать уродливых форм. А всякая форма любви, где есть страх, непременно будет безобразной. Что значит ее обморок, какие воспоминания пробудила в ней твоя газета, что прочла она между строк объявления, если она тебе сама не сказала, не должно касаться тебя. И твоя истинная любовь, твое истинное уважение к ней могут выразиться только в твоем почтительном молчании к каким-то страницам неведомой тебе ее жизни. Если ты на деле любишь мать, то твой единственный жизненный урок, твоя единственная помощь ей полное спокойствие и вера в высокую честь матери. Жди ее приезда сюда как величайшей ее и твоей радости. Жди, не попусту проводя время в разных истерических выпадах, а действуй так, как будто бы возле тебя стояла самая любимая тень твоего друга и Учителя Ананды.

Как и чем мне выразить вам, не лорд Бенедикт, а величайший и милосерднейший друг Флорентиец, что только подле вас я мог уяснить себе до конца все свои ошибки? И этого мало. Быть может, и в других местах я мог бы их уяснить. Но только в атмосфере вашей любви я смог найти в себе смирение и любовь, чтобы мирно и спокойно начали расти во мне силы уверенности в победе над ними. От вас льется такая доброта и мужество, такое чистое сострадание, в котором нет осуждения, бросился на колени Генри, приникая к руке Флорентийца.

Встань, Генри, перестань думать о моих достоинствах, а неси в дело дневного труда то, что из моего живого примера тебя увлекает и убеждает. Я сказал тебе только, что сюда приедет твоя мать. Приедет ли с ней капитан и в качестве кого он сюда приедет, о том ты узнаешь сам. Если ты внимательно читал мое письмо, то помнишь, что в нем я говорил тебе, что надо беречь мать, так как в ней залог твоих материальных благ, которыми ты так дорожишь. Ты не так понял мои слова, но в ближайшем будущем поймешь. Иди сейчас к Алисе и продолжай свои занятия с обеими ученицами. Налегай теперь на естественные науки, помня, что физика очень будет нужна Наль. Иди, забудь о своих делах и думай о предстоящем труде, считая его самым важным в эту минуту.

 

<Оглавление>   <далее>


 
  на главную Agni-Yoga Top Sites Твоя Йога
  Webmaster - Владислав Шпурик