Н.К. Рерих: "Путь"

К. Антарова - "Две жизни" (кн.2, фрагмент 17)

Генри отправился в дом и старался унять в себе целое море взбудораженных вопросов, но, завидя Алису, сразу почувствовал стыд за свое раздражение под тихим и глубоким взглядом девушки, точно читавшей его внутреннюю разлаженность...

Мирная жизнь деревни, в которой прожил Тендль, точно сразу оборвалась для него, когда въехали в Лондон. Простившись с Тендлем, капитан довез Дорию до дома Генри и, нерешительно стоя перед нею, спросил:

Если бы я зашел к миссис Оберсвоуд вместе с вами, было ли бы это очень некстати?

Я думаю, лорд Ретедли, что это могло бы испугать ее. Разрешите мне приготовить ее. Если вы оставите мне ваш адрес, я вас извещу о ходе событий, а также, когда и как нам встретиться.

Несмотря на очень решительный тон Дории, капитану, очевидно, было очень трудно поверить в ее правоту. На лице его мелькало то недоверие, то недовольство своею нерешительностью.

Вас беспокоит, лорд Ретедли, что я, быть может, не сумею быть достаточно ласковой и тактичной к вдове вашего брата. Конечно, если бы я действовала от себя, улыбнулась Дория, по одному своему пониманию, я бы, наверное, не сумела выполнить возложенного на меня поручения. Но я везу ей письмо лорда Бенедикта, с одной стороны, и я крепко держу в сердце ту невидимую связь, которую наш великий друг, как неотступную мысль о нем, вливает в сознание тех счастливцев, которым дает свои поручения. Поэтому вы можете быть спокойны. Я всеми силами мысли держусь за его великую руку и буду действовать так, как будто бы он рядом со мной. Что же касается вашего участия в моем поручении, то оно ведь сводится к помощи мне в смысле выезда из Лондона до деревни. Если оба мы хотим не нарушить ни в чем закона беспрекословного повиновения, то каждому из нас надо выполнить свою часть порученного нам труда со всей тщательностью и вниманием, на какие мы способны, но не поддаваться личным порывам и впечатлениям.

Разговор этот происходил на темной и грязной лестнице, по которой оба собеседника взбирались к жилищу Генри. Насколько была бодра Дория, легко идя ступень за ступенью, настолько же мрачен и скорбен был капитан, которого пробирала дрожь отвращения и муки.

Подумать только, годы жила несчастная женщина в этой нищете из-за предвзятости взглядов и ошибки моего родного брата и деда. А я и не подозревал об этом, вел рассеянную жизнь и тратил попусту десятки тысяч, с болью и горечью говорил капитан, остановившись на площадке пятого этажа и закуривая сигару, чтобы избавить себя и свою даму от запаха грязных ведер с отбросами, пережаренного лука и каких-то еще ароматов, свойственных бедноте, оставляемых ею везде от плохо вымытого белья и грязного платья.

Вы вольны, лорд Ретедли, поступить как сочтете нужным. Я думаю, мы уже у цели. Но если вы действительно тронуты героической жизнью леди Оберсвоуд, то вы не захотите доставить ей лишнего горя принимать вас здесь.

Вот именно, все, чего хочу, это вырвать ее немедленно отсюда.

Ну, одними вашими силами этого не сделать. Если бы дело было так просто, лорду Бенедикту не надо было бы вмешиваться. Верьте, что его сила сделает тот сдвиг, который ничто не могло совершить за всю жизнь леди Цецилии. Я дам вам знать немедленно обо всем. Наконец, ночевать я буду непременно в городском доме лорда Бенедикта, и, если вам очень захочется узнать о сегодняшнем дне, вы можете в одиннадцатом часу приехать туда ко мне, и я вам все расскажу.

Расставшись со своим спутником, Дория постучала в дверь. Ей немедленно открыла уже знакомая нам старушка в белоснежном чепце. Пораженная ее красотой и огромными синими глазами, Дория так смешалась, что только молча смотрела на нее. Очаровательно улыбнувшись, хозяйка дома сказала мелодичным и добрым голосом:

Вы, вероятно, заблудились, леди. Дело в том, что такой же номер квартиры, как мой, есть в доме с улицы, и иногда, спутав номер дома, люди попадают ко мне. Вам надо спуститься вниз и повернуть за угол.

Оправившись, Дория с удивлением слушала голос Алисы, такой же молодой и мягкий.

Нет, я думаю, что попала именно по назначению. Ведь я вижу перед собой леди Цецилию Оберсвоуд? Получив удивленный и утвердительный ответ, Дория продолжала: Я привезла вам письмо, и мне приказано сказать вам, чтобы вы вспомнили слова, сказанные вам однажды дядей Ананды во время болезни Генри в Вене. Это письмо вам посылает тот, кого вы называете Великой Рукой.

Стоявшая перед Дорией маленькая фигурка выражала все признаки смущения и робко протянула руку за подаваемым ей письмом.

Войдите, пожалуйста, не глядя на письмо, сказала она, открывая дверь в комнату Генри, куда весело заглядывали солнечные лучи и где чистота поразила Дорию, как поражала всех. Усадив Дорию в кресло, она села у другого конца стола, ясно говорившего своим красным деревом и инкрустацией из перламутра и черепахи о лучших временах жизни, и вынула письмо из кармана белоснежного передника.

Первый же взгляд на адрес заставил ее вскрикнуть, откинуться с совершенно белым лицом на спинку стула и выронить письмо из рук. В одно мгновение Дория была подле нее, подняла письмо, поднесла к ее носу ароматическую соль и натерла виски и затылок бесчувственной женщины жидкостью из флакона, данного ей Флорентийцем, предупредившим, что письмо может вызвать огромное волнение матери Генри. Через несколько минут леди Оберсвоуд пошевелилась и с трудом вздохнула. Желая облегчить ей голову, Дория сняла с нее чепец, считая его необычайно грузным. Каково же было ее удивление, когда из-под легкого чепца выпали две громадные косы, сохранившие чудесный пепельный цвет. Бледное личико с закрытыми глазами без чепца показалось Дории совсем молодым, обрамленным сединой, точно нимбом у самого лица.

Приготовив лекарство, также данное Флорентийцем, Дория натерла вторично виски, затылок и лоб больной и стала ждать первой возможности влить ей лекарство в рот. Ждать пришлось недолго. Леди Оберсвоуд открыла глаза и должна была сейчас же проглотить капли, ловко поданные Дорией. Откинув косы на спину, через очень короткий промежуток времени, мать Генри вскрыла твердой рукой конверт, на котором стояло «Леди Цецилии Ричард Ретедли, баронессе Оберсвоуд, от Флорентийца».

«В эту минуту, когда Вы читаете письмо, того, кто искал Вас всю жизнь и ушел с земли огорченным, потому что не мог разыскать Вас, Вашего дорогого брата и друга Вашей молодости, уже нет в живых».

Стон прервал чтение письма на минуту, но подошедшей Дории тихий мужественный голос сказал:

Не беспокойтесь, я уже владею собой. Это была только спазма сердца, но раз она меня не убила, я все приму дальше совершенно спокойно. И леди Оберсвоуд продолжала читать:

«Ваша жизнь, проведенная в полном отрешении от всего личного, далеко не кончена. Ваш брат, о котором Вы думали, как о блестящем певце и ученом, был увы пастором, против всех своих желаний и склонностей. Но ученым он был по призванию, достиг крупных результатов на одном из своих любимых поприщ. Он оставил дочь, которой Вы очень нужны. Я говорю: «дочь», хотя у пастора их было две. Но почему не говорю сейчас о второй, об этом скажу лично. Пастор оставил Вам капитал. Вы можете получить его только через меня, так как его подлинное завещание у меня.

Не думайте о себе, не думайте о прожитой, скрываясь, жизни. Действуйте сейчас для сына и племянницы, жизнь которых можете облегчить. Мой друг Дория отправлена к Вам моим послом. Я ей рассказал все, как надо Вас обмундировать и привезти ко мне в деревню, где Вас ждут новые обязанности любви к брату, которого Вы так жестоко покинули и перед которым Вам надо оправдаться не слезами раскаяния и сожаления, но деятельностью и новым трудом для его дочери и Вашего сына. Сказать Вам надо так много, объяснить еще больше, и в письме этого сделать нельзя.

Примите младшего брата Вашего мужа, капитана Джемса Ретедли, которого Вы не знаете. Примите как друга и брата и не переносите великого оскорбления, нанесенного Вам тестем и его семьей, на ни в чем не повинного, хорошего человека. Он поможет Вам добраться до моей деревни, а Дория сделает все для Вас необходимое по части туалетов. Доверьтесь ей, не тратьте сил на мысли мелкие, думайте о сути, об огромном Вашем долге перед покинутым Вами так сурово и внезапно, обожавшим Вас братом. Теперь надо так созреть силой духа и сердца, чтобы воздать должное дочери Вашего брата и отдать ей всю недоданную любовь брату и вынянчить ее первенца. Приезжайте как можно скорее, со всем свойственным Вам мужеством».

Прочтя письмо, леди Ричард Ретедли закрыла глаза своей маленькой ручкой, рабочей и все же прекрасной. Дория не прерывала ее молчания, всем сердцем сострадая скорби, которая отражалась во всей фигуре женщины. Встав с кресла, леди Цецилия подобрала косы, обвила ими голову и хотела снова надвинуть свой чепец.

Леди Оберсвоуд, лорд Бенедикт, как вы, по всей вероятности, будете звать его официально, тот, кто пишет вам под именем Флорентийца, интимно просил передать вам его просьбу не надевать больше чепца, а переменить весь туалет и приехать к нему в деревню, как леди Ричард Ретедли подобает. Разрешите мне взять на себя заботы обо всем необходимом. Посылая меня, лорд Бенедикт был уверен, что я сумею все сделать как надо. Я сегодня же привезу вам все, вплоть до чулок и туфель, а завтра утром я приеду за вами в десять часов утра с лордом Джемсом Ретедли, чтобы отвезти вас в деревню.

Пусть будет так, как желает Флорентиец. Мне не приходило в голову посмотреть на вещи так, как говорит он. Но если он прав а он не может быть неправ, я должна понять, что совершила перед братом преступление. Делайте как вам поручено, я не доставлю вам огорчения, леди Дория.

Если я смею просить вас, леди Ретедли, зовите меня просто Дория, как меня зовет вся семья лорда Бенедикта и ваша племянница в том числе. Если бы я была болтушкой, то целый воз похвал выложила бы ее и вашей красоте. Воздерживаясь от этого порока, я поеду по делам. Вернусь скоро, так как капитан был так любезен, что оставил мне свой экипаж.

Дория уехала, и леди Цецилия снова села в кресло и стала второй раз читать так взволновавшее ее письмо.

Третий человек, выехавший вместе с Дорией и капитаном из деревни, мистер Тендль, был наиболее взволнован возложенной на него задачей. Заехав домой, он узнал от слуги, что уже более недели его ждут письма, которые путешествовали из конторы домой и из дома в контору, и снова обратно, каждый раз появляясь после отъезда мистера Тендля. Наконец дядя приказал оставить их на квартире молодого человека и не пересылать больше в контору. Слуга опустил их в специальный ящик, закрытый на ключ самим хозяином, носившим этот ключ при себе. Только что он их туда опустил, как явилась пасторша, настойчиво требуя свидания с мистером Тендлем. Никакие уверения слуги, что мистер Тендль в деревне, не подействовали. Пасторша требовала письма обратно, кричала, что хозяин скрывается в доме и, как бомба, ворвалась в комнаты. Совместными с кухаркой усилиями слуге удалось убедить расходившуюся даму, что их хозяина действительно нет в Лондоне.

Подайте мои письма. Мы ему писали столько раз, а он и не отвечает, кричала пасторша.

Письма приносили из конторы, я их отправлял обратно, думал, так хозяин их скорее получит. Несколько раз рассыльный их носил туда-сюда и каждый раз хозяина чуть-чуть не заставал. Сегодня их высокое лордство, дядя-адвокат, приказали оставить письма дома, ну я их и опустил в ящик.

Какой лорд? Разве он лорд? орала пасторша.

Так точно, они лорд, и, как умрут, все и деньги, и титул поступит нашему хозяину. А письма баста, опустил я их в ящик.

То есть как это опустили? Вы их выкинули в мусор?  взбесилась пасторша.

В какой мусор? В ящик спустил, говорят вам.

Чем бы кончился этот диалог, неизвестно, если бы кухарка не догадалась указать на привинченный к стене и запертый на ключ ящик для писем. На все требования пасторши подать ключ возмущенный слуга пригрозил констеблем, если дама сейчас же не покинет дома. Передавая весь этот рассказ, слуга был так комичен в своем возмущении и оскорбленном достоинстве, что Тендль, далеко не смешливо настроенный, покатывался со смеху. Отпустив слугу, он вынул целую пачку писем, из которых несколько были надписаны почерком Дженни. Перечтя письма, Тендль тяжело вздохнул. Как бы он был счастлив еще так недавно, держа в руках такие письма Дженни! И как сейчас он видел и понимал их только как листки предательства, лжи и измены. Тендлю некогда было горевать, надо было действовать по поручению лорда Бенедикта. И он знал и горячую привязанность к нему дяди, и его горячий характер, а также его пунктуальность в делах. Примчавшись в контору, передав дяде письмо лорда Бенедикта и его распоряжения, Тендль долго обсуждал с дядей юридическую сторону завещания. Составив акт и написав официальное извещение пасторше и Дженни, адвокат послал своего племянника в пасторский дом.

Дженни, так долго ждавшая Тендля, переходила от одного настроения к другому, но все ее настроения походили на сейсмографические показания. Девушке было невыносимо сознаться самой себе в своих ошибках, и она предпочитала взваливать на мать все свои беды и неудачи. Пасторша переносила все капризы и обвинения дочери и уверяла ее, что ничто в ее карьере и жизни не потеряно. Что она получила письмо из Константинополя от одного старинного друга, с которым пастор запрещал ей общаться под угрозой немедленного развода, что теперь этот друг посылает к ней в Лондон двух очень богатых молодых людей. Из письма этого она узнала очень хорошие для себя новости. Там говорится, что если она пожелает выполнить одно маленькое разумное поручение, то может быть богата всю жизнь. В письме есть и намеки, что молодые люди не женаты, а у нее две незамужние дочери. Пасторша убеждала Дженни не сушить свою красоту, развлекаться, одеваться и ждать молодых людей.

Именно эту беседу нарушил своим появлением Тендль, которого впустила девушка, не найдя нужным даже доложить о нем. «Господи!» внутренно воскликнул Тендль, входя в комнату и ничем вовне не обнаруживая своего потрясения. Обе дамы лежали на диванах в халатах не первой свежести, растрепанные, очевидно с утра еще не причесавшиеся, и перед каждой из них стояла тарелка с какими-то объедками.

На чрезвычайно вежливый, официальный поклон Тендля пасторша нашлась скорее Дженни, вскочила с дивана и стала объяснять молодому человеку, что Дженни больна, что она очень тяжело переживает отсутствие Алисы и cмерть отца, и не менее горько ей, что в минуту скорби она обидела его, Тендля. Вырученная матерью, Дженни сделала несчастное лицо, закуталась в шаль и разбитым голосом спросила, получил ли Тендль ее письмо.

Я получил все ваши шесть писем сразу, мисс Уодсворд, так что не знаю, о котором из них вы говорите сейчас.

Пасторша хотела было ускользнуть из комнаты, но Тендль ее удержал, сказав, что дело, по которому он пришел, касается их обеих и не терпит отлагательства.

Ну что же, Дженни, говорила я тебе, что именно так и будет, что именно этими словами и начнет мистер Тендль, перебила молодого человека пасторша, опускаясь в кресло рядом с Дженни.

Дженни протянула руку мистеру Тендлю и пригласила сесть поближе к ней. Она сказала, что из-за сильных головных болей последнего времени плохо слышит. Пожав протянутую ему ручку, но отнюдь не поднося ее к губам, как предполагала Дженни, Тендль сел на указанное ему место и продолжал тем же официальным тоном, каким начал:

Я сейчас являюсь к вам послом от двух инстанций. Первая это мой дядя, адвокат, который просит передать вам, леди Катарина, вот это извещение, что требуемые вами проценты с капитала, оставленного вашим мужем его сестре Цецилии, не могут быть вам уплачены.

То есть как не могут быть мне уплачены? Как это понимать? одновременно вскричали пасторша и Дженни, чрезвычайно взволнованные.

Встретилось препятствие к выдаче их вам, так как сестра пастора, леди Цецилия, предъявила свои права.

Сестра пастора? Да это миф, которым он меня пугал, когда я требовала, чтобы он не изображал из себя бедного человека, а жил, как позволяли ему его средства. Никогда не существовало такой женщины, и имени ее не произносилось в семье никем, кроме моего чудака мужа.

Этот капитал никогда не принадлежал пастору. Он поступил к нему от родни мужа леди Цецилии, от лордов Ретедли, баронов Оберсвоуд. Из завещания вы обе узнаете, что этот капитал должен быть через десять лет в распоряжении лорда Бенедикта, который употребит его на благотворительные цели, по своему личному усмотрению.

Снова пасторша перебила Тендля, доказывая ему, что муж ее был ненормальным человеком, что лорду Бенедикту  она не верит ни на йоту, что отыскать подставное лицо вместо сестры пастора труда не составляет, но что надо еще, чтобы было фамильное сходство.

Мы подаем в суд. Мне это надоело, закончила она, на границе бешенства. Отобрать у меня девчонку, отобрать деньги и вообразить, что можно без труда так обирать людей, ваш лорд Бенедикт окружил себя шайкой мошенников...

Сударыня! резко перебил Тендль. Мой дядя, которого вы уже однажды оскорбили, которого дважды оскорбила ваша дочь, и я имеем высокую честь быть друзьями и преданными слугами лорда Бенедикта. Не советую вам в моем присутствии оскорблять это глубоко чтимое нами лицо. Или вы будете вести себя как обязаны вести себя культурные и воспитанные люди, или я уйду и не стану больше говорить с вами о деле нигде и никак.

Мама, прошу вас, успокойтесь и, главное, сядьте. Вы мне действуете на нервы, капризно сказала Дженни. Мистер Тендль, простите нас. Вы и представить себе не можете, как и сколько мы страдаем из-за отсутствия в доме Алисы и из-за ее и папиной блажи. Объясните мне, пожалуйста, что и как теперь делать. Ведь не могла же у меня чудом объявиться тетка, которую отец искал бесплодно всю жизнь.

У вас, мисс Дженни, не только отыскалась тетка, но и двоюродный брат.

Мы непременно будем судиться! снова закричала пасторша.

Суд будет вам только во вред, так как у вас нет ни малейших оснований оспаривать волю пастора или его завещание. Все, что он завещал, все сделано очень правильно юридически. Вот, позвольте вам вручить оповещение от дяди. Вы обе вызываетесь в судебную контору вашего округа, где будут все адвокаты, лорд Бенедикт, Цецилия Ричард Ретедли, баронесса Оберсвоуд, ее сын Генри Ретедли, барон Оберсвоуд, ваша дочь Алиса и много других свидетелей, в том числе брат Ричарда Ретедли, капитан Джемс Ретедли, и где будет передан капитал владелице.

Это мы еще посмотрим! Можно вручить тогда, когда никто не протестует, бесилась пасторша.

Я уже говорил вам, суд будет не в вашу пользу, и все судебные, и очень большие, издержки придется платить вам.

У меня нет основания верить вашим предсказаниям. Вы не пифия, и ваши любезные предсказания могут быть еще ошибочны. Можете быть спокойны, вместе с вашими досточтимыми дядями, тетями и лордами, провозвестниками чести, что мои друзья, не менее влиятельные, уже едут меня защищать из Константинополя. Так и передайте своему господину, которого так чтите и слушаетесь.

Вы, мисс Дженни, разделяете мнение и убеждения в этом деле вашей матушки?

Дженни, поняв, в какой просак она снова попала, предполагая, что Тендль явился просить ее руки, окончательно его возненавидела, сразу сбросила с себя личину болеющей кошечки и, встав во весь рост перед молодым человеком, язвительно закричала:

Я не только разделяю ее убеждения в этом деле. Я иду дальше. Я уверена, что нам удастся достойно наказать всю эту компанию «дельцов», совращающих младенцев, облапошивающих их недальновидных отцов и обогащающихся за счет невинных людей. Мы их поймаем наконец в капкан, где, вероятно, найдется местечко и для такого усердного слуги, как вы.

Произнося свою тираду, Дженни была необыкновенно безобразна. Ее обычно бледное лицо покрылось багровыми пятнами, рот скривился на сторону, глаза метали молнии. У Тендля мелькнула мысль, что она когда-нибудь сойдет с ума. Выслушав всю приятную отповедь, Тендль поклонился, сказав на прощание Дженни:

Я спросил вас об этом только потому, что мне было передано письмо лордом Бенедиктом для вас, но под условием: если бы вы оказались в ином настроении с вашей матерью, я должен бы был передать вам письмо, и, может быть, вы поехали бы со мной в деревню к лорду Бенедикту. Если же вы в единомыслии с матерью, письма вам не передавать. Честь имею кланяться.

Тендль хотел выйти из комнаты, но Дженни очутилась раньше него у двери и, став спиной к ней, все с тем же безобразным лицом сказала, шипя от злобы:

Письмо документ. Я вас не выпущу отсюда до тех пор, пока вы мне его не дадите. Ваши уверения в каких-то условиях для меня сущее «тьфу». Письмо, или так и будете сидеть здесь с нами!

Даже пасторша пыталась уговорить дочь образумиться, но Дженни уже потеряла всякое самообладание, всякое здравое понимание протекающей минуты. Как ни был хладнокровен Тендль, но в первую минуту даже он растерялся и молча стоял перед девушкой, совершенно не понимая, как ему быть. Несколько минут прошло в напряженном молчании, во время которых Тендль всей силой мысли взывал к своему адмиралу, моля о помощи, не зная, как ему быть. Вдруг с Дженни произошло нечто совершенно необычное. Она точно осела книзу, закрыла лицо руками и в страхе закричала: «Нет, нет, лорд Бенедикт, я только пошутила, я сию минуту выпущу вашего поверенного, только не входите сюда и не смотрите так строго!». Пораженные пасторша и Тендль смотрели во все стороны, не понимая, с кем говорит Дженни, так как в комнате никого, кроме них, не было. Дженни опустила руки, и Тендль увидел перед собой лицо действительно больного человека. Казалось, Дженни мгновенно пережила нечто такое страшное, от чего постарела и похудела на глазах. Пасторша бросилась к Дженни, но Дженни жестом не то отвращения, не то отчаяния отстранила ее от себя и подошла, с трудом переставляя ноги, к дивану. Со стоном девушка повалилась на него, и в ее болезни Тендль теперь уже не сомневался. Он уже готов был предложить свои услуги и бежать за доктором, решив, что у Дженни начинается горячка, как услышал ее слова:

Уходите, пожалуйста, мистер Тендль. Я не могу больше выносить вашего вида. Мне чудится над вашей головой голова вашего лорда Бенедикта с его ужасными глазами. Прошу вас, уходите скорее, только не забудьте здесь этого ужасного второго этажа вашей головы.

Совершенно разбитый голос Дженни звучал слабо. Тендль с удивлением слушал ее бред и невольно посмотрел на пасторшу, желая спросить ее совета, послушаться ли Дженни или бежать за доктором. Он подумал, что Дженни сходит с ума. Взгляд пасторши поразил его не менее самой Дженни. Она, точно ощетинившаяся кошка, готова была броситься на Тендля и вместе с тем не двигалась, точно приклеенная к полу.

Уходите же, умоляю вас, как можно скорее, я задыхаюсь, снова раздался голос Дженни.

Совершенно подавленный всем пережитым, Тендль ушел из пасторского дома, не будучи в состоянии привести свой мозг в порядок. Бедному Тендлю было очень тяжело. Он перебирал в своей памяти всех, к кому бы он мог сейчас пойти. Он мог бы пойти к Дории и, наверное, нашел бы подле нее относительный покой. Но Дория была загружена поручениями выше головы, и он не смел ее обременять еще собою. Он мог бы отыскать капитана, который дал ему разрешение беспокоить его в любое время, но он знал, что капитан встречает свою невесту, и Тендль вовсе не хотел разбивать его диаметрально противоположное настроение. «Сам себе помогай», подумал Тендль. Но так как все же никого из посторонних людей он видеть сейчас не мог, а к своему горячему дяде показаться в таком расстройстве не мог тоже он вспомнил, что Артур должен был приехать высаживать цветы на могиле своего господина и друга. «Самое подходящее место и общество, чтобы вентилировать мозги и приходить в равновесие», решил Тендль и, переменив направление и аллюр, почувствовал себя капитаном своего адмирала и двинулся к могиле пастора.

Покинув Дорию на лестнице у квартиры Генри и дав распоряжение кучеру быть к ее услугам до самого вечера, капитан в первом встречном кебе поехал к себе домой. Здесь он застал в большом волнении своих мать и сестру, так как накануне вечером на имя капитана пришла телеграмма с извещением, что его невеста и ее родители приезжают в Лондон в три часа, а капитана несколько дней уже не было дома. Обе женщины накинулись на него с выговорами, хотя и в сдержанном тоне, что надо же было их предупредить заранее, что в доме надо было сделать приготовления к приему его будущей жены, что жених должен сидеть дома и ждать оповещения, а не пропадать, как вырвавшийся на волю школьник.

Все было снабжено улыбочками и нежными ужимками, цену которым капитан давно разгадал. Поморщившись, он спросил с удивлением, какое отношение к их дому имеет приезд его невесты и ее родителей, помещение для которых давно заказано в отеле. Затем, указав, что до трех часов еще достаточно времени, капитан хотел пройти к себе, но мать задержала его. После некоторого туманного введения, леди Ретедли высказала желание сама патронировать свою будущую невестку и ее родителей среди лондонского общества, где новички она произнесла это слово с некоторым презрением могут повредить себе и даже всем Ретедли в общественном мнении. Капитан весело рассмеялся, представив себе гордую чету графов Р., патронируемых его матерью, женщиной доброй, но несносной и мало тактичной.

Вы, мамаша, понятия не имеете о русских князьях и графах. Русские вообще народ независимый и очень оригинальный. Их характеры и понимания лишены нашей кастовой узости. А уж если они считают себя аристократами в своем государстве, то им решительно безразлично мнение чужого общества о них. И граф и графиня люди высоко образованные и чрезвычайно воспитанные. Круг их интересов очень широк, и уж если кому-нибудь придется подтягиваться, то это вам и сестре, чтобы не попасть впросак и суметь ответить на их вопросы или поддержать с ними разговор. Кроме того, у графов Р. так много друзей и приятелей среди наивысшей аристократии, куда вы не вхожи до сих пор и о чем вы всю жизнь промечтали. Что же касается самой моей невесты, то это гениально одаренная музыкальными способностями особа. И как почти все таланты, характера довольно строптивого. Не советую вам залезать с вашими советами и наставлениями, если желаете провести в мире с ней и ее семьей то короткое время, которое они проведут здесь.

Капитан говорил очень спокойно и вежливо, но тон его для матери был совершенно нов. Во все свои прежние, короткие и редкие наезды в Лондон капитан бывал очень снисходителен к своим родным, никогда не спрашивал, как тратились его деньги, и мать с сестрой привыкли не ограничивать своих расходов. В этот же приезд капитан отдал своему банкиру приказание ввести в рамки неограниченные расходы своей семьи. Он объявил матери, что они должны жить только на свои капиталы, завещанные им отцом и дедом. Обе дамы тратили средства сына и брата и растили проценты на свои капиталы.

Я не понимаю тебя, сын мой. Конечно, ты женишься, и твои потребности увеличиваются. Но все же, куда вам двоим такая уйма денег?

Надо полагать, мамаша, что нам двоим надо не меньше, чем вам двоим. А между тем, эту уйму денег, как вы выражаетесь, вы успели истратить до последнего фунта за эту зиму. Если бы у меня не было еще запасного капитала, в хорошем бы я положении был перед свадьбой. Мой банкир давно предупреждал меня, что вы играете и ввели в искушение даже сестру. Но чтобы не остановиться, видя, что все проценты уже прожиты вами, и желать коснуться моего капитала этого я не понимаю! Живите на свои капиталы и, если такова ваша воля и вкус, спускайте их в карманы проходимцев. Мои же деньги, результат честных трудов деда, отца и моих, для вас больше не существуют.

Но ведь ты же знаешь, что Ревекка еще не замужем, что она числится одной из самых завидных невест, и ее капитал должен целиком составить ее приданое.

Ревекке скоро тридцать пять лет, вряд ли теперь ей придется выйти замуж. Надо было меньше выбирать и иметь лучше характер, тогда можно было бы надеяться на брак. Теперь же, каковы бы ни были ваши возражения и недовольство, мои распоряжения вам известны, и говорить больше об этом не будем. Я очень счастлив, что сумел сохранить неприкосновенным капитал брата, хотя обе вы так настойчиво его требовали.

Ты положительно напоминаешь мне мою бабушку с ее желтыми глазами. Ее рассуждения были тоже всегда фантасмагоричны. Ты все еще воображаешь, что пропавшая без вести жена Ричарда объявится, насмехалась совершенно раздраженная мать.

Все возможно. А главное, вы прекрасно знали, что брат Ричард был женат, что жена его в положении, а отцу и деду сказали, что Ричард спутался с девчонкой. Вы ведь знали, что она из хорошей семьи. Я был слишком мал, чтобы понимать что-либо в этой истории. Но теперь думаю, что вы сами очень чего-то здесь боялись, оклеветали, оскорбили и выгнали жену сына после его внезапной смерти, когда она пришла к вам.

Леди Ретедли хотела что-то возразить, но капитан простился с нею и, сказав, что должен приготовиться встретить невесту, вышел из комнаты.

Как тебе это нравится? Нашего Джемса точно подменили, обратилась мать к дочери, подслушивавшей весь разговор.

Это ужасно. У нас была доверенность, мы могли взять весь капитал.

Да что ты понимаешь! Капитал, капитал! В том-то и штука, что на капитал у меня доверенности не было. А из процентов этот мошенник банкир дал мне только половину, уверяя, что остальные перевел Джемсу в Константинополь. И куда ему столько денег не пойму.

Я вот понимаю только, что ваши планы не состоялись. Вы хотели везти невесту Джемса к своим портным и портнихам и кстати, по одному счету, обновить и наши туалеты. Теперь же как мы покажемся в старье перед светом! Вы, мама, стали так неосторожно играть, что в вечер спускаете по десять тысяч.

Уж не нравоучения ли ты собираешься мне читать?

Слово за слово, между прекрасными дамами разгорелась война, и, когда час спустя капитан выходил из дома, он все еще слышал взаимные упреки двух повышенных голосов.

И где были мои глаза? Почему я раньше думал, что мои мать и сестра самые отличные женщины? печально думал капитан, садясь в экипаж, чтобы ехать на вокзал. Взволнованный предстоящим свиданием с Лизой, которую он любил самой чистой любовью всем своим существом, огорченный печальной судьбой Цецилии и Генри, весь перевернутый с самой встречи с Анандой и И. и оживший подле Флорентийца, капитан вспоминал сейчас его заветы о создаваемой семье. Мысли его повернулись к Флорентийцу. На сердце у него стало легче. Вспомнил он, что и понедельник, когда он привезет к нему Лизу, не за горами; он стал совсем весел и, улыбаясь, подкатил к пристани. Пароход уже подходил, и у капитана не было времени сосредоточиться, так как множество знакомых, вопросы, поздравления по поводу его неожиданной женитьбы на русской сыпались на него со всех сторон.

Первое, что увидел капитан, было милое, но очень бледное и похудевшее лицо Лизы, стоявшей у самой палубы. Девушка не сразу увидела его в толпе, и глаза ее, печальные и потухшие, равнодушно скользили по берегу. Капитан поднял руку с букетом красных роз и махнул им несколько раз над головой. Лиза тотчас же заметила его движение, улыбнулась, глаза ее просияли, и лицо стало таким прекрасным, как в те мгновения, когда она собиралась играть. За нею стояли ее родители, тоже увидевшие теперь капитана и посылавшие ему улыбки и приветствия. Все они показались капитану изменившимися к лучшему в их парижских костюмах. В первый раз он испытал нетерпение, и ему показалось очень нудным, что так долго не выбрасывают пароходных мостков. Пользуясь своим капитанским чином, задолго до разрешения всей публике сходить, капитан уже стоял рядом с Лизой. Капитан радостно смотрел на свою невесту и, поднося ее узкие и длинные пальчики к губам, вспоминал слова Флорентийца, сказанные о его будущей жене. С трудом овладев собою, он приветствовал своих будущих тестя и тещу, едва успевая отвечать на их вопросы. Лиза же, стоя под руку с женихом и держа его цветы в свободной руке, сияя глазами, молча смотрела на него.

Отвезя свою будущую родню в отель, капитан сказал, что заказал на веранде ранний обед, с тем чтобы после него показать им Лондон, которого его невеста совсем не видела, а старики видели очень давно. Капитана тяготила невозможность переговорить с Лизой с глазу на глаз. В его новом душевном состоянии ему хотелось посвятить свою невесту хотя бы отчасти в свой духовный мир, в полном созвучии и отклике на который он не сомневался, а также рассказать ей о Флорентийце, о его приглашении к завтраку в понедельник. Радушные и веселые старики так любили свою дочь, что уже не отделяли капитана в своих сердцах от дочери. При всей их культуре, они не понимали, что эпоха их жизни и жизни капитана и Лизы совершенно разны, что отцы и дети только тогда могут быть в полной гармонии, когда отцы живут своею собственной полной жизнью, а не пытаются жизнью детей заполнить отсутствие собственного интереса к жизни.

Все же капитан сказал своей невесте, что завтра в два часа он заедет за нею, чтобы показать сначала ей одной их будущее жилище. Затем они вернутся за родителями, сделают все вместе визит его матери и сестре и тогда уже поедут снова в тот маленький особняк, который капитан отделал заново для себя и жены. Не особенно довольные таким проектом, привыкшие за время путешествия быть все время вместе, старики, однако, почувствовали, что надо привыкать оставаться без дочери.

После осмотра Лондона капитан отвез графов Р. снова в отель и, к общему удивлению, откланялся. Лизе он шепнул, что завтра объяснит ей многое. Взгляд капитана был так серьезен и любящ, его поцелуй руки так горяч и искренен, что Лиза, сияя улыбкой радости, проводила его спокойно и сейчас же ушла к себе, сказав, что у нее болит голова. На самом же деле под ее шалью было толстое письмо капитана, которое он, как дневник, писал девушке каждую ночь, гостя у лорда Бенедикта. Туда он вложил еще и маленькую приписку нежной любви, прося ее вникнуть в его слова, так как многого, что он будет ей говорить, она не поймет, если не вдумается в дневник, ибо многое из его будущих речей будет продолжением дневника. В письме было полное описание Флорентийца, его семьи, а также самое важное из пережитого в Константинополе, кроме видения капитана.

Покинув Лизу, капитан поехал к Дории, в дом лорда Бенедикта. Дом был совсем приготовлен к возвращению хозяев и поразил капитана необычайностью своего убранства, какой-то новой для него гармоничностью, уютом и особенно тонким изяществом. Дория, которую до сих пор капитан видел только мельком и на которую мало обращал внимания, удивила его не меньше дома. В первый раз он разглядел, что Дория очень красива. Удивила его и та объективность, с которой она подробно рассказала ему о леди Цецилии, прибавив, что завтра сама леди Ретедли решила ехать с первым поездом в семь утра и, если капитану это почему-либо неудобно, она может обойтись и без него. Но леди Цецилия готова принять брата своего мужа. Капитан улыбнулся, напомнил Дории ее же слова о доле каждого в поручении лорда Бенедикта и сказал, что устроил так свои дела, чтобы быть свободным все утро, что довезет их до самой станции, усадит в экипаж, а сам со встречным поездом вернется в Лондон.

Условившись на том, что капитан будет ждать Дорию у подъезда леди Цецилии в шесть часов, он собрался уходить. Перед самым его уходом слуга подал Дории несколько писем. Разобрав их, она подала одно капитану, на конверте которого была пометка: «Прошу прочесть тотчас же». Письмо было от Флорентийца, и лорд Бенедикт писал:

«Мой друг. Прошу Вас, не спешите огорчать свою будущую родню, графов Р., известием о Вашем скором отъезде в Америку. Дайте им привыкнуть к мысли о жизни с дочерью, создающей свою собственную семью, где им нет того первого места, к которому они привыкли. И если доверяете мне до конца, предоставьте мне подготовить их к возвращению в Россию, что, я думаю, сумею сделать безболезненно для них и для Вас.

Чтобы Вам быть вполне тактичным перед стариками, передайте им мое здесь прилагаемое приглашение посетить меня вместе с дочерью в понедельник. Не разочаровывайтесь, пожалуйста, графиня, наверное, будет себя еще плохо чувствовать от чрезмерного путешествия по Парижу, граф не покинет ее одну, хотя страстно будет желать ехать, и Вы получите возможность пробыть вдвоем с будущей женой у нас.

Чтобы не стать камнем преткновения между женой и ее родными, с одной стороны, и чтобы жить полной и свободной жизнью, Вам самому и Вашей жене надо собрать сейчас весь свой такт и все свои дары приспособлений. Не старайтесь оградить себя от чьего-то нажима, но подымайтесь выше в своей любви к независимости не только собственной, а также Вашей жены. Не предрешайте вопроса, как избавиться от интимного вмешательства кого-то в Вашу жизнь с женой. Но ставьте себя и ее перед всеми в таком внутреннем единении, чтобы никому и в голову не могло прийти рассуждать о ваших взаимоотношениях.

Что касается леди Цецилии, предоставьте все мне. Когда, где и в чем будет нужна Ваша помощь я Вас позову. О Флорентийце как о человеке Ваших мечтаний никому ни слова. Здесь завет молчания».

Прочитав письмо, капитан сказал Дории, что ответа не пошлет и подтверждает, что будет ждать ее у дома леди Ретедли.

Возвратившись домой, капитан еще и еще раз перечитал письмо Флорентийца. Он еще раз вспомнил весь разговор с ним в деревне и лег спать несколько обеспокоенный, не слишком ли много он сказал Лизе в своем письме.

 

<Оглавление>   <далее>


 
  на главную Agni-Yoga Top Sites Твоя Йога
  Webmaster - Владислав Шпурик